Свеча оплывала. Черная, обгорелая нитка фитиля согнулась, зачадила – и воск не тот, и нитки на фитиль…

Поплевав на пальцы, Мария сняла нагар, прилепила свечу поближе. Ссыпав пересчитанные медяки в полотняный мешочек, взялась за вторую монастырскую кружку.

Стук в двери раздался неожиданно. Тихий, приглушенный шумом дождя за высокими окнами, закрытыми ставнями, он почему-то гулко разнесся по пустой громаде храма.

Старуха подняла голову, прислушиваясь: не померещилось ли? Стук повторился.

Постояв в нерешительности – кто может стучать в закрытый храм в такую поздноту? – Мария все же взяла свечу и, прикрывая жидкий язычок пламени ладонью, подошла к дверям, закрытым изнутри на массивный засов, который был просунут в толстые кованые петли-проемы.

Приникла ухом к дубовой створке дверей, вслушиваясь в ночь. Снова постучали. Привстав на цыпочки – мала росточком, – Мария дотянулась до зарешеченного оконца-форточки, врезанного в двери, открыла.

– Кого послал Господь?

– Отвори, сестра… – донесся сквозь шум дождя жалобный женский голос.

Выпростав из-под темного платка, повязанного на голове, ухо, Мария снова дотянулась до оконца.

– Кто там? Чего тебе надо? – свеча оплывала, горячий воск неприятно жег пальцы, и старуха перехватила огарок поудобнее, боясь, чтобы он не потух. – Скажи, чего надо-то?

– Здесь сестра твоя во Христе… Отвори! Позволь помолиться у чудотворной иконы Иверской о здравии мужа моего… – жарко начала просить неизвестная женщина за дверью. – На одре тяжкой болезни он… Одна наша Небесная Заступница все может. На нее моя надежда. Отвори, сестра!

– Милая, ночь на дворе, закрыт храм. Приходи, родимая, к утрене! Господь с тобой, – Мария перекрестила зарешеченное оконце и хотела захлопнуть его.

– Не уходи, сестра… – женщина за дверью заплакала. – Господь велел помогать друг другу. Боюсь, не доживет мой муж до утра. Позволь помолиться, не лишай надежды.

– Не могу я, милая, не могу… – Мария, скорбно поджав губы, поправила платок. – Не проси. Моли лучше Господа о милосердии и приходи к утрене…

Зарешеченное оконце в тяжелых дверях стукнуло, захлопнувшись.

Было слышно, как женщина за дверями горько зарыдала. Марии стало жаль ее. Она немного постояла, прислушиваясь к доносившимся из-за двери рыданиям, повернулась, чтобы уйти: Бог милостив – все во власти Его.

За дверью раздался стон, что-то упало. Старуха снова открыла оконце.

– Эй, здесь ли ты?

Молчание в ответ. И снова слабый стон. Потом тишина. Шорох дождя по листве растущих во дворе тополей, перестук капель по карнизу, опять стон.

Ах, если бы можно было выглянуть в оконце в дверях! Да не достать никак. Что же делать?

Бесшумно отодвинув тяжелый засов, Мария мгновенье помедлила, решаясь, потом немного приоткрыла дверь.

Ничего не видно, темень. Налетевший порыв ветра тут же задул слабый огонек свечи.

Мария захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, унимая сердцебиение. Быстро зажгла свечу и вновь приоткрыла створку двери.

– Где ты? – она шагнула на паперть, мокрую от дождя.

Слабый огонек прикрытой ее ладонью свечи осветил лежащую у ступенек лестницы женщину в темном платке, сползшем на плечи. Пышные волосы в мелких каплях дождя, бледное лицо, чуть вздрагивают закрытые веки.

Старуха сделала шаг к ней, протянула руку…

Из темноты метнулась чья-то фигура. Мария почувствовала, как сильные руки схватили ее, подняли на воздух, зажали рот, потащили обратно, в сухую темень храма, освещенного огнями редких лампад. Она замычала, болтая ногами, обутыми в старые мужские полуботинки. Попала по колену тащившему. Ее стиснули сильнее, грубо выругавшись сквозь зубы.

Женщина, лежавшая на паперти, быстро встала. По ступенькам взбежали еще двое мужчин – один, перед тем как войти в храм, сложил большой зонт, взял его под мышку и снял шляпу.

Лязгнул задвинутый изнутри засов. Смолк разом шум дождя. Мужчина с зонтом зажег еще пару свечей, прилепил их на край высокого подсвечника, стоявшего на полу.

Марию поставили на ноги. Гулко топоча каблуками, подошел высокий ростом, в надвинутой на глаза шляпе. Достал платок, высморкался. Канищева увидела у него на руках тонкие кожаные перчатки.

– Ну, старая… – сипло сказал он. – Где самое ценное? Покажешь?

Ладонь, закрывавшая ей рот, разжалась. Мария, набрав побольше воздуха в легкие, что было сил завопила: