– Вы какие - то тормозные. Весь мир уже наигрался, а наша школа вдруг надумала приобрести жалкие завалявшиеся китайские остатки.

Одноклассники его недолюбливали, но, тем не менее, относились к нему настороженно. Будучи в хорошем настроении, Вэл мог позвать к себе в гости, погонять в приставку. Или поделиться блестящими гелевыми ручками. Или угостить чипсами с лимонадом. Он вел себя как маленький барин, выделяя ребятам крохи со своего плеча. Тем не менее, так и не вызвав ни капли уважения ни у кого. Единственный, кому он продолжал беспрекословно подчиняться, был друг с детского сада со второй полки и новенькая девочка с глазами - озерами, в волосах которой спряталось солнце.

Она стала большой умничкой и прилежной ученицей. Вытягиваясь как струна, пытаясь дать верный ответ первой, она изо всех сил тянула ладонь вверх и шептала так, что слышно было только ему - её соседу по парте: "Я знаю, можно мне?". Его друга она вдруг стала раздражать, а ему было приятно видеть, насколько она прилежна и внимательна.

– Валерка, - строго выговаривала она, глядя на его тройку.
– Скажи, как можно было написать "медведь" без мягкого знака? У меня списать не мог?

Но он считал, что списывать у Солнышка недостойно его.

Солнышко.

С первой встречи он стал за глаза называть её так. Со временем прозвище вошло в привычку. И однажды он просто отвык от её имени, ведь светлая девочка всегда была такой нежной и приятной, будто первые лучи апрельского солнышка.

Весь класс знал, что Вэл неравнодушен к своей соседке по парте. Он выделил её в саду и не прекращал её выделять никогда. Солнышко купалась в лучах его слепого обожания. Все его рисунки, вышивки и поделки, сделанные на уроках труда посвящались ей одной. Не стесняясь одноклассников, он часто делал заявления о том, что его пятерка является достижением прекрасной соседки, которая стала источником его вдохновения. Самые вкусные шоколадки, привезенные папой из Бельгии, самые красивые куклы и сувениры с летнего отдыха во Франции и самые чудесные цветы из маминого флористического салона - всё это доставалось его Солнышку не только на день рождения и восьмое марта. Часто он делал подарки ей без повода. Иногда за хорошую учебу или правильные ответы. Иногда за красивые банты или собственное хорошее настроение. Но единственное правило дарения оставалось неизменным: подарок всегда делался так, чтобы обратил внимание весь класс. Чтобы все обернулись и пошептались. Чтобы все хихикнули и сморщились, услышав от неё ему в ответ стандартное: "Спасибо, конечно, но мне ничего от тебя не нужно!". А далее актеры театра спокойно смогли бы отойти на перекур, чтобы дать зрителю насладиться талантливейшей и гениальнейшей игрой сына самого Сергея Васильевича. Вэл падал на стул и хватался ладонью за грудь, словно ему не хватало кислорода. Он делал пару шумных глубоких вдохов и с помесью трагической грусти и печали на лице, отворачивался к окну.

– Если ты не желаешь принимать мои подарки, сделанные тебе от чистого сердца, то нам с тобой больше не стоит сидеть за одной партой, - произносил он так, что зритель, впервые увидевший эту сцену, мог бы утереть скатившуюся слезу. Но ребята видели эту сцену стандартно раз - два в месяц, поэтому кроме насмешек она уже давно ничего не вызывала.

Солнышко удивленно вскидывала брови и неловко протягивала руку, чтобы взять очередной подарок. Ей было стыдно принимать от него подарки, поэтому она раздаривала их младшим сестрам подруг, чтобы те могли поиграть тем, что покроется у неё слоем пыли. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы пользоваться щедростью Вэла. И слишком молода и наивна, чтобы не верить в серьезность его намерений и в блестящую актерскую игру.

Откуда в маленьком мальчике взялось столько взрослости в отношениях с понравившейся девочкой?

Вэл часто наблюдал за отношениями мамы и папы. Вспыльчивый и нетерпимый на работе, дома отец трансформировался в нежного и любящего мужчину. Он играл с детьми и буквально не выпускал маму из объятий. Помогая ей с тяжестями, с приготовлением ужина, с мытьем полов, никто и подумать бы не смог, что это тот самый Сергей Васильевич, при упоминании имени которого все фирмы автоматически бросаются пересчитывать баланс по накладным.

Неосознанно Вэл переносил отношение отца к матери на Солнышко. Он таскал её тяжелый портфель со сменкой, её книжки из библиотеки, прикрывал на уроках и считал недостойным занятиям списывать у неё домашку. В свои десять лет он относился к ней как к собственной жене, что весьма пугало девочку и настораживало учительницу. Его друг часто злился:

– Что ты связываешься с этой занудой? Неужели интересно слушать, как она бубнит себе под нос на уроках?
– искренне удивлялся он.

– Нет, Егор, - отвечал Вэл.
– Ты просто её не знаешь. Янка совсем не такая. И если бы ты узнал её поближе, ты бы понял, о чем я говорю.

* * *

Единовременно потеряв в шестнадцать и властного покровителя и девчонку, которая нравилась с самого детского садика, Вэл в одиночестве, тем не менее, не остался.

Сергей Васильевич к тому времени уже сделался нефтяным магнатом. Прикупив парочку скважин и отстроив перерабатывающий заводик где - то неподалеку от места добычи, он внезапно сделался едва ли не олигархом. Благоразумно оформив документы на Фаину Владимировну Козлову, собственную обожаемую жену, он неожиданно оказался кристально чист перед законом и перед гражданами своего города. Опровергая все слухи о непотребствах прошлого, он мотал головой, и клялся, что никогда не брал взяток и тем более ничего не фальсифицировал.

– Вы знаете, - трогательно прикладывал он ладонь к груди, совсем как его сын перед девочкой - одноклассницей.
– Когда человек становится богат и знаменит, сразу всплывают некие "неопровержимые факты и доказательства" его вины во всем, что происходило последние двадцать - тридцать лет в городе. Но я могу вам показать документы, что без своей жены я гол как сокол. На Фаину Владимировну внезапно свалилось наследство от тетушки из Лос - Анджелеса. Пусть ей земля будет пухом, грешной.

На этом моменте Фаечка покачивала головой, отчего её бриллиантовые серьги начинали красиво плясать в свете софитов и салфеточкой промокала абсолютно сухие глаза. Камера выхватывала тоненькие пальчики, также унизанные бриллиантами в несколько карат.