— Параша! — закричал Кенни.

Его отчаянный крик заставил подполковника обернуться. Кенни заехал кулаком старику в лицо. Из носа подполковника хлынула кровь, и он рухнул навзничь, ударившись головой об угол скамейки. Кенни вскочил и побежал по траве.

Понимаете, это, как я говорил, когда я завожусь, я свою силу не мерю. И все это, все, все — сплошная параша, и я не знаю, что мне делать. Но если вопросы будут, я в порядке, потому что, сами понимаете, с чего это станет заговаривать со мной такой старикан на Хэмстед-хит в час ночи? Вот что им захочется знать.

Перевод В. Голышева

Рождество на голой равнине

Как всегда, не успев выйти, Кэрола снова побежала в дом. Потом еще и еще раз. То она забыла носовой платок, то решила, что плитка, на которой тушится рагу для миссис Рэмсден, включена на «средний» нагрев вместо «слабого», то ей показалось, что она неправильно объяснила старушке, когда надо кормить Дидри. Рэй обычно использовал вынужденное ожидание, чтобы лишний раз пробежать в голове какой-нибудь план-конспект из тех, что ему прислали к выпускному экзамену в заочном институте, или вспомнить главу из учебника: он, например, совсем неплохо освоил эпоху промышленного переворота. Иногда, если у него слишком болела голова, он нетерпеливо постукивал по калитке или окликал Кэролу резким, властным тоном, который приобрел, будучи офицером. Но сегодня, хотя голова болела сильнее обычного, весь его организм, казалось, противился контакту с внешним миром. Он просто стоял, посасывая пустую трубку, и смотрел на окружающие дома.

Даже в этот неправдоподобно ясный и солнечный рождественский вечер 1949 года ряды одноэтажных бунгало и больших муниципальных домов взирали на мир холодно и неодобрительно. Дом Слейтеров был в самом конце улицы, и из него открывался вид на обширную заболоченную равнину, где местами поблескивала грязная речушка или чернел одинокий полусгнивший дуб-великан, а вдалеке угадывались пунцовые крыши еще одного «нового города».

Заметив, как сумрачно неподвижен Рэй, Кэрола немедленно взяла его под руку и заговорила про «их вид». В своем новом синем платье с красным кожаным поясом она была совершенно уверена в себе. Даже губная помада на сей раз верного оттенка, подумала она, и ни в чем не сквозит та неискоренимая угловатость — плод сурового баптистского воспитания, — сознание которой всегда терзало ее в гостях у Шийлы.

В этом, столь непривычном для нее бодро-уверенном настроении Кэрола еще сильнее ощутила гордость за их домик, так чудесно расположенный, «почти на лоне природы». Но при свежем взгляде на безликую пустошь даже у нее в душе сквозь завесу бойкой болтовни чуть-чуть дохнуло грустью и отчаянием. Это легкое дуновение она отогнала прочь порывом заботы о муже.

— А у тебя не жар, дорогой? — спросила она, приложив прохладную ладонь к его лбу.

Рэй только вынул изо рта трубку и сказал:

— Нет.

Больше всего на свете Кэрола боялась показаться излишне суетливой и назойливой — эти качества ей были слишком знакомы с детства, — так что она решила продолжить веселое щебетанье: Рэй знает свою милую говорунью. Она так рада, что они идут к Эрику и Шийле, это настоящие друзья, только дай бог, чтобы не зашла речь о политике…

Вообще так удачно, что их совместная жизнь началась именно здесь, думала она, шагая по тропинке вдоль болота. Они, правда, не знают никого из соседей, хотя и прожили тут с год, но по крайней мере, никто не сплетничает и не лезет в чужие дела, как в деревне, где она выросла. Да, идеальное место для молодой семьи — если только не остаться тут навеки. Это, впрочем, не грозит, заключила она, взглянув на высокую, статную фигуру Рэя, на его резко очерченное лицо и серьезные немигающие голубые глаза: сотрудник министерства и без пяти минут обладатель диплома с отличием.

Как бы вторя этим мыслям, голос Рэя прервал ее болтовню о первых словах малышки Дидри.

— Я подал документы на должность инспектора, — сказал он, и голос его прозвучал как всегда твердо и отчетливо, но чуть громче обычного: ему хотелось заглушить приступ меланхолии. — Я еще успею получить диплом и сдать в июне экзамен на присвоение категории. Но это будет последний льготный прием, так что лучше иметь запасной вариант. Не говори ничего Эрику. У него какая-то навязчивая идея, что надо оставаться в техническом звене, пока не примут новое требование об арбитраже. По его словам, это вопрос социальной этики, как будто это что-нибудь значит. Он такой идеалист. Мы получим от министерства финансов ровно столько, сколько оно может нам дать, а сейчас оно и так дает все что может. Не дай бог, он сегодня опять заведется. Такие права, сякие права — все на уровне Тома Пейна[44]. Их надо бы свести с моим стариком. Ты видела его последнее письмо? Он теперь увлекся Кейром Харди[45], и мы, значит, уже не «боевая партия». А сам он такой боевой, что некогда матери по дому помочь.

Кэрола взяла его за локоть.

— Знаю, милый, — сказала она, и откуда-то из глубины детских лет до нее донесся по-баптистски суровый голос матери. С вызовом поджав губки, она проговорила: — Разумеется, мы убежденные лейбористы. Только зачем об этом кричать?

Они дошли до края поля и вступили на тропинку, обрамленную густым кустарником: некогда здесь была викторианская усадьба. Сквозь одичавшие заросли рододендронов и лавровых кустов была видна улица и бетонно-белый ряд домов и витрин, сверкающих в последних солнечных лучах: кафе, отделение банка, мебельный магазин, салон красоты мадам Ивонны.

Наконец они свернули на усыпанную гравием дорожку, которая вела к небольшому дому, построенному в начале века. На лужайке цвели розы, но незастекленная оранжерея имела заброшенный вид. Верхний этаж дома — из дерева и камня — был выкрашен в решительные черно-белые тона; над крыльцом висел кованый железный фонарь. Рэй внезапно прервал свои громкие рассуждения о будущем, его тонкие губы и отважные глаза вновь отразили страдание, но тут же сложились в условно-компанейскую мину.

— Сейчас бы в самый раз чего-нибудь выпить, — произнес он, на что Кэрола, хихикнув, ответила: