— О боже мой, — произнес он. — О боже. Я видел пустоту.

Шийла была полна сочувствия.

— Бедняжка ты наш. Ну ничего. Иди сядь с нами. — Но Рэй продолжал плакать. — Тебе придется отвезти его домой, милая, — сказала Шийла.

Кэрола была вне себя от горя и стыда.

— Если ты не сочтешь это неприличным…

— Дорогая моя, — сказала Шийла голосом практичного человека, не терпящего паникерства, — беспокоиться не о чем. Он просто перетрудился. Но ты должна уложить его в постель и позвонить доктору Райсли. Я вызову такси.

Эрик не мог больше сдерживаться, он так долго подавлял свои апокалипсические мысли, что теперь, наконец, выпалил:

— Я знаю в чем дело. Рэй увидел будущее, в котором нас всех разнесло атомной бомбой. — Этот шутливый тон он никогда в жизни себе не простит. Но Рэй только покачал головой.

— Это все ваше дело. Я тут ни при чем. То, что я видел, касается меня одного. Я давно уже это чувствую — может быть, несколько лет, а теперь я увидев. Я увидел пустоту.

Смущение Кэролы достигло предела.

— Дурачок, — заговорила она, — никто ничего не видел. Шийла так и сказала, а Эрик просто пошутил. А я, сам знаешь, чего только не выдумаю.

Рэй в бешенстве набросился на нее:

— Замолчи! Какое мне дело, что ты там делаешь или говоришь? — И так же внезапно осекся. — Прости. Все это не важно, — тихо сказал он и уставился в камин.

Перевод Д. Аграчева

Скорее друг, чем жилец*

Едва Генри завел речь об их новом авторе Родни Кнуре, как мне сразу стало ясно: я его невзлюблю.

— Я изрядно поднял свои акции, переманив к нам в издательство Родни Кнура, — сказал он.

Издательство, где Генри младший компаньон, называется «Бродрик Лейланд», и, кстати говоря, не такая это фирма, чтобы поднять чьи-либо акции, но это я так, к слову.

— По-моему, Харкнессы дали маху, расставшись с Кнуром, — сказал Генри. — Хотя «Рогачи» их и не озолотили, они ставятся критикой очень высоко. Но для Харкнессов типично не интересоваться ничем, кроме сбыта.

Для тех, кто не знаком с Генри, объясню — это высказывание крайне типично для него: во-первых, издателям, на мой взгляд, положено интересоваться сбытом, и если у «Бродрик Лейланда» сбытом не интересуются, их можно только пожалеть; во-вторых, сказать «не озолотили» для Генри вовсе не характерно, но ему кажется, раз уж он стал издателем, он должен говорить как деловой человек, а как говорят деловые люди, он себе представляет смутно. Вот сказать «ставятся критикой очень высоко» для Генри характерно, а деловой человек так, по-моему, никогда не скажет. Что же на самом деле характерно для Генри, выяснится из моего рассказа, если я смогу его написать. По справедливости следует добавить: мои суждения о Генри, очевидно, много скажут и обо мне — к примеру, в издательском деле Генри интересуют не столько деньги, сколько возможность «привлечь хороший авторский состав», так что, осуждая Харкнессов, он ничуть не ханжит. И ведь мне, жене его, это известно лучше, чем кому бы то ни было, но у меня вошло в привычку подтрунивать над Генри.

Генри меж тем продолжал рассказывать о «Рогачах». Так вот, оказывается, «Рогачи» — вовсе не роман, как было бы естественно предположить, и не труд о рогатом скоте или кухонной утвари, что было бы куда менее естественно предположить, хотя в пику Генри я вполне могла прикинуться, будто именно так поняла это название. На самом деле «Рогачи» — это разом и антология произведений о знаменитых рогоносцах, и историческое исследование о них же. А Родни Кнур, похоже, пользуется славой — только не рогоносца (он не женат), а соблазнителя; правда, славится он не только и не столько победами над чужими женами. С особым успехом он пленяет младших дочерей и дебютанток. Генри излагал все это крайне небрежно, будто им там у «Бродрик Лейланда» такое не в диковинку. Вот и опять я ехидничаю — ведь скажи я Генри: «Да будет тебе» или что-нибудь вроде, он бы мигом переменил тон. Только с какой, собственно, стати мне его обрывать: ведь среди наших знакомых числится много не много, но уж несколько совратителей невинных девиц наверняка, и оборви я Генри, вышло бы, что он ни с чем подобным и не сталкивался, а это тоже неверно. Справедливость, объективность — вот что мешает мне в жизни больше всего.

Но мы отвлеклись от Родни Кнура — книга, которую он подрядился написать для «Бродрик Лейланда», именуется «Честь и просвещенность». И опять же оказывается, это будет не роман наподобие «Здравого смысла и чувствительности» или «Нагих и мертвых»[46]. Родни Кнур употребляет слова «честь» и «просвещенность» на свой лад, кое-кто счел бы такое употребление архаическим — только не Родни: он не желает признавать изменений, произошедших в английском языке за последнее столетие или около того. «У мужа нет сокровища дороже» — вот как он понимает честь, а отнюдь не в том смысле, как викторианцы, для которых она была «жены дражайшим достояньем». Насколько я поняла, Родни Кнуру хотелось бы, чтобы мужчины, как в добрые старые времена, защищая свою честь, убивали бы друг друга на дуэлях, учтиво обменявшись перед тем, как приличествует просвещенным людям, понюшками табаку и все такое прочее. Он проповедует «жизнь, полную риска» и «безоглядную (так он это называет) храбрость», но хотел бы, чтобы она проявлялась преимущественно в спорте и состязаниях, уходящих корнями в далекое прошлое. Соответственно он порицает автомобильные гонки, а легкую атлетику еще того пуще, зато одобряет бой быков и, по всей вероятности, пелоту; порицает он также собачьи бега, зато игру в баккара по крупной весьма одобряет.

И опять же книга эта, оказывается, ничем не будет походить на те книжонки под названием «Дюжина повес» или «Двенадцать знаменитых щеголей», которые любил почитывать мой дядя Чарльз. Оказывается, это будет труд чуть ли не философский — в нем найдут целостное отражение взгляды автора на общество — к примеру, такие: нам никогда не вернуть себе былые просвещенность и величие, пока мы не признаем, что жизнь, полная риска, сопряжена с жестокостью и что без предрассудков нет убеждений, — словом, все то, на чем, по мнению мистера Кнура, зиждется подлинный аристократизм.

Я сказала Генри, что, судя по всему, мистер Кнур мне не понравится. Генри в ответ только улыбнулся и сказал:

— Хочу тебя предупредить — он сноб, но снобизму предается с такой широтой и с таким размахом, что уже одно это должно с ним примирить.

Я не клюнула на эту удочку и сказала Генри, что у меня как раз недостанет на это широты, и к тому же, если я верно догадалась и его слова «Хочу тебя предупредить» означают, что он собирается пригласить Родни Кнура к нам в гости, на мое согласие он может рассчитывать, только если это нужно в интересах дела.