Шрифт:
Уйдя отъ своей пвицы, онъ, какъ и въ прежніе годы, жилъ вдали отъ женщинъ, очень тяготясь этимъ вынужденнымъ аскетизмомъ. Но чего онъ не могъ даже и въ юности, того тмъ боле не могъ въ зрлые годы...
Такимъ образомъ Платонъ Пирожковъ отлично зналъ, что опасна только Алина. Нтъ ее, покончено съ нею навки, такъ никого больше и не будетъ. До сегодняшней записки онъ былъ увренъ, что съ Алиной все покончено навки, что баринъ никогда ее не проститъ и даже не увидитъ.
Устроится миръ съ Лидіей Андреевной, вернется Соня и начнется тогда жизнь настоящая. Перестанетъ баринъ метаться -- вдь, ужъ и года не т, пора успокоиться и быть какъ вс добрые люди. Служить не станетъ, чиновъ да почету не наживетъ, а все-жъ-таки Лидія Андреевна,-- она мастеръ на это, хоть и любитъ денежки транжирить,-- какъ ни на есть, а устроитъ дла, выручитъ Снжково.
«Тогда что-жъ ему, барину-то,-- пой себ, заливайся курскимъ соловьемъ, колоти по музык, пока все струны не лопнутъ, корпи невдомо на кой прахъ надъ книгами, пиши невдомо что вс ночи напролетъ, бей себ баклуши, никто запрещать не станетъ...
«А то нешто можно этакъ жить? Книги, вотъ уже не одинъ мсяцъ, и не раскрываются, будто ихъ и нтъ совсмъ на свт. Не то, что писать по ночамъ, какъ прежде, а и записочки маленькой написать не можетъ. Струментъ-піанино, такъ и тотъ даже пылится...»
Но появленія снова на сцену Алины и, одновременно съ нею, какой-то новой бловолосой «штучки» Платонъ Пирожковъ окончательно не могъ переварить. Это разбивало вс его планы, вс надежды, представлялось окончательной безвозвратной гибелью.
«Господи Боже, да, вдь, сть скоро нечего будетъ, а онъ себ и въ усъ не дуетъ! Оглашенный, право оглашенный!» -- съ отчаяніемъ думалъ «дятелъ», подобраннымъ ключемъ отпирая въ барскомъ стол ящикъ, гд всегда хранились деньги, и принимаясь пересчитывать кредитныя бумажки.
«Сто, двсти... тутъ двадцать... еще пятьдесятъ... вотъ и все, а получки скоро никакой не предвидится!.. По жидамъ черезъ недлю гонять меня станетъ»...
«Нтъ, съ этакимъ дьяволомъ силъ нту больше... я сбгу! Найду себ генеральское, либо княжеское мсто... вызднымъ буду... одежа и все въ порядк... человкъ бывалый, по всмъ заграницамъ зжалъ... да меня озолотятъ, оцнку мн настоящую сдлаютъ, а онъ и сиди одинъ, некормленный да нетопленный, хоть съ голоду поколй, мн-то что!»
На этомъ ршеніи и остановился Платонъ Пирожковъ, опять прошелъ въ свою комнату и вышелъ оттуда въ длинномъ ваточномъ пальто съ мерлушковымъ воротникомъ и въ заграничномъ «котелк» на голов.
Онъ прошелъ черезъ кухню, заперъ дверь снаружи и ключъ взялъ съ собою.
На улиц ощъ представлялъ изъ себя довольно невроятную фигуру: между «котелкомъ» и мерлушкой выступалъ громадный носъ, повшенный на еще боле громадныхъ желтыхъ усахъ, и кром носа да усовъ ршительно ничего не было видно. На выздного лакея, ищущаго генеральскаго или княжескаго мста, онъ, во всякомъ случа, былъ совсмъ непохожъ.
Тоска, несносная тоска, сосала сердце бднаго «дятла». Онъ направлялся къ князю Вово, который вотъ появился, да сейчасъ же и пропалъ въ самое нужное время.
«Втрогонъ баринъ,-- размышлялъ про него «дятелъ»:-- а все-жъ таки окром него къ кому теперь пойдешь, кому про вс эти накости разскажешь! Не къ братцу же Николаю Александровичу! Этотъ и слушать не станетъ... Ты, молъ, лакей, ну и служи, исполняй свои обязанности, а въ барскія дла не мшайся... Всегда таковъ былъ, сызмальства... никакого въ немъ человческаго пониманія нтъ... Ишь ты, обязанности! Да коли тутъ и обязанностевъ-то нтъ никакихъ, одно голое тиранство!.. Князь вотъ хоть и втрогонъ и человкъ совсмъ неположительный, все-жъ-таки въ немъ чувство есть и жалость... Онъ витъ можетъ и на слдъ «штучки» наведетъ»...
XXXII.
Николай Александровичъ Аникевъ пріхалъ съ юга Россіи, гд въ теченіе послднихъ четырехъ лтъ занималъ хорошо оплачиваемое мсто въ правленіи одного изъ еврейско-русскихъ «Обществъ». Это мсто онъ получилъ, такъ сказать, въ приданое за своей женою, такъ какъ отецъ ея, Борисъ Веньяминовичъ Самуиловъ, дйствительный статскій совтникъ и русскій дворянинъ, былъ однимъ изъ учредителей «Общества».
Николай Александровичъ остановился въ «Европейской гостиниц» и занялъ очень представительный «номеръ», состоящій изъ передней, большой высокой гостиной, меблированной довольно чисто, даже съ претензіей на роскошь, и просторной спальни.
Въ этихъ комнатахъ почти не было воздуха, благодаря паровому отопленію, поднимавшему термометръ иной разъ градусовъ до двадцати пяти; но зато можно было «прилично» принять кого угодно.
Было рано. Большіе аляповатые часы на камин показывали всего только половину десятаго. Несмотря, однако, на раннее время Николай Александровичъ давно уже былъ одтъ, и даже усплъ напиться чаю и слегка позавтракать, что доказывали серебряный самоварчикъ и тарелки въ уголку, на кругломъ, покрытомъ блой скатертью, столик.