«А ведь и правда, сейчас кого из молодых инспекторов нагнет», — оформилась мысль. А за ней сравнение: морда поросячья.

Впрочем, за круговертью радиорейда фамильярная просьба быстро забылась, а рабочий день опять затянулся до десяти вечера. На следующее же утро пресс-секретарь узнал, что подполковник Крикуленко, после суточной «ответственности» по УВД удачно взял отгул.

— Всю ночь по райотделам лазил! Недостатков накопал — на целых три листа мелким почерком! — доверительно сообщил старший оперативный дежурный.

— Знаешь, было бы желание, — горько-иронично прокомментировал Андрей. — А уж в нашей конторе ежели сверху рявкнут: «Фас!», — так на низах кого угодно по-любому порвут.

— Ото ж, — вздохнув, согласился собеседник. — Как ни тужься…

На сей раз, после обеда, Кузнецов о своем уходе на радиостанции Мильченко докладывать не стал: решил лишь поставить в известность секретаря ОК. Без проблем собрал и привез магнитофонные записи, прослушал… Уже к вечеру, в самый разгар процесса каждодневной перепечатки, в кабинет заскочил один из инспекторов-лейтенантов.

— Быстро! Мильченко всех у себя собирает!

Ничего не попишешь, пришлось выключить компьютер…

— Почему меня лично не предупредили, что в город убываете? — начал двойной зам совещание с разноса пресс-секретаря. — А если бы начальник УВД вас потребовал, а я ситуацией не владею? Служебная дисциплина для всех святое! Эхх! А еще старший офицер!

— Начальник УВД в курсе моих ежедневных радиоскитаний, — пояснил Андрей, увы, сознавая шаткость своей позиции: подполковника предупредить бы следовало. Ладно, будем теперь знать, что он такой… пендитный.

— И с какой это стати товарищ майор считает, что ему на совещание к вышестоящему руководителю можно появляться в гражданской одежде? Милицейской формы стесняетесь? — продолжился «воспитательный процесс».

— Мне Крикуленко разрешил. Без официоза работать проще, люди на контакт легче идут. Я вообще форму только на строевые смотры надеваю…

— Неправильно это! — отрезал подполковник. — Вы — офицер отдела кадров, а таковые, по положению о службе в органах внутренних дел, форму носят каждодневно. Чего неясного?

— Извините, но в таком случае вам следует взглянуть на мое служебное удостоверение…

Достав красную «корочку», Кузнецов раскрыл ее и бережно положил на стол перед начальником.

— Зачем оно мне? — не спешил Мильченко брать документ в руки.

— Затем, что в УВД должности пресс-секретаря официально не предусмотрено, посему и числюсь я — по бумагам — инспектором уголовного розыска. Вам известно, что сотрудники криминальной милиции форму, чтоб ежедневно, не носят? Так же как и офицеры штатной пресс-службы в области. А уж обязанности мои весьма специфичны и далеки от обязанностей зональных.

Двойной зам нехотя заглянул в «корочку», захлопнул ее и небрежно шлепнул на край столешницы. Поразмышлял секунду… Принял решение.

— Товарищ майор! Встаньте! — повелительно начал он. Когда же Андрей вскочил со стула, подполковник милиции, откинувшись на спинку кресла, развил мысль: — Вы слишком много разговариваете! Меня не интересует, в каком виде вы будете посещать кабинеты других руководителей — это их проблемы! Но ко мне извольте прибывать только и только в форме! Приказ понятен?

— Так точно! — отчеканил Кузнецов, решив больше не накалять обстановку: выйдет завтра Крикуленко — разберемся…

— Садитесь! На будущее советую себя вести поскромнее!

Затем Игорь Юрьевич крепко переключился на зональных инспекторов:

— Ряд личных дел недооформлен — я выборочно проверил… Штатные книги в ужасающем состоянии! Кабинеты по окончании рабочего дня не опечатываются, таблички на дверях отсутствуют, внутри окна немытые, вообще пыль, грязь, бардак! В сейфах — посторонние предметы! А по телефонам — посторонние разговоры! Не-ет, товарищи офицеры, так у нас с вами служба не пойдет! С завтрашнего дня начну наказывать! — и т. д., и т. п.

«Круто гайки заворачиваешь, — кисло усмехался про себя Андрей. — Ладно, для гавканья особого ума не треба. Поживем — увидим… Да когда ж он угомонится-то? — И украдкой взглянул на наручные часы. — Ого! Полчаса уж распинается, а мне ведь три выступления еще… Так скоро и действительно, раскладушку в кабинет…»

Войдя в раж, Мильченко душевно распек инспектора-психолога за «слабую индивидуально-воспитательную работу с личным составом гарнизона, существующую лишь на бумаге и содержащую огромную долю формализма» и, наконец, перешел к финальной фазе совещания: