Шрифт:
Ксения Юрьевна была довольна: «Умница. Не забыл», — и молвила кучеру:
— Трогай, Семён.
А между тем княжича в храме, где горело по меньшей мере с сотню свечей, встретит сам епископ Симеон, белый как лунь старик в шитой золотом ризе. Он ласково взял за руку мальчика.
— Идём, дитя моё.
И повёл мальчика к святым вратам. Остановившись у престола, помолился. Церковный служка явился с серебряным подносом, на котором лежали ножницы. Епископ взял их в руки, наклонился к княжичу и, поддерживая левой рукой мягкие детские кудри на затылке, клацнул ножницами. Положил шелковистый локон на поднос вместе с ножницами. Тихо сказал мальчику:
— С Богом, дитя моё, оборотись к отцу твоему и прими от него благословение на стезю нелёгкую, но высокую.
Княжич обернулся и увидел бояр, стоявших полукругом, а в центре, прямо перед ним, улыбающегося дядю своего, великого князя Василия Ярославича. Он держал в руках пояс и меч.
Княжич подошёл к нему. Князь наклонился, опоясал мальчика, сказал растроганно:
— На честь и славу, сынок, благословляю тебя. Отныне ты муж есть.
И, застегнув поясную капторгу [24] , взял за руку и повёл из храма. А там, на месте, где остановилась колесница княгини, стоял под седлом в дорогой попоне княжеский конь, которого держал под уздцы Александр Маркович.
24
Капторга — застёжка.
Василий Ярославич подвёл племянника к коню, подхватил под мышки, усадил в седло.
У княжича дух захватило от такой выси, помстившейся ему с седла, — на коне сидел он впервые.
Князь понимал чувства ребёнка, помнил своё пострижение. Подтягивая путлицу стремени по росту седока, говорил ободряюще:
— Дай Бог тебе, сынок, пути доброго, счастливого. И вот тебе кормилец и пестун твой, Александр Маркович, воин добрый и искусный. Слушайся и почитай его. Учись от него делу мужскому, ратному. Не ленись, потому как лень — мать всех пороков. А князь с пороками не князь — грязь.
Сунув носок сапожка мальчика в стремя, князь хлопнул по крупу коня:
— В путь, Александр Маркович.
Кормилец повёл под уздцы коня. Затаив дыхание сидел в седле юный постриженец. Выехав из дворца на колеснице ребёнком, он возвращался в него воином, мужчиной.
Но едва во дворе кормилец снял его с коня, как он, крикнув: «Я к маме!» — побежал к крыльцу. Александр Маркович, улыбаясь, смотрел ему вслед, понимая чувства отрока: «Пусть потешится дите, пока в младости».
— Мам, меня постригли! — вскричал княжич радостно, вбегая в светёлку княгини. — Я уже воин! Вот, видала?
И он ухватился за рукоять меча и впервые обнажил его.
— Запомни, сынок, никогда не обнажай меч просто так, — сказала серьёзно Ксения Юрьевна. — Настоящий воин обнажает его только в бою с врагом.
Княжич смутился, долго ловил концом меча устье ножен, поймал. Загнал меч в ножны.
— Поздравляю тебя, Мишенька, — улыбнулась Ксения Юрьевна, дабы замять неловкость. — А кто у тебя пестун?
— Александр Маркович. Он и коня моего вёл, и с седла меня снимал. Мам, а что такое порок?
— Порок? — переспросила княгиня. — А от кого ты слышал?
— От дяди. Он так и сказал: лень — мать всех пороков.
— A-а, — улыбнулась Ксения Юрьевна. — Князь Василий имел в виду плохие привычки. Ну, скажем, жадность, обжорство, в питии излишества, трусость.
— Я никогда не буду трусом.
— Дай Бог. Дай Бог, сынок.
— Я хочу к мамке сходить.
— Сходи, сходи к кормилице, порадуй её. Да Сысою-то подари что-нибудь, как-никак он тебе брат молочный.
— А что подарить ему?
— Не знаю, сынок. Посоветуйся с пестуном. Кстати, и всегда говори ему, куда идёшь.
— А я сказал ему, что к тебе.
— Вот и правильно. Да не забудь пригласить Настю с мужем на пир. Для чади столы на дворе ладят.
Княжич выбежал на улицу. Кормильца нашёл у конюшни, он рассёдлывал коня.
— Александр Маркович, я хочу к кормилице зайти, на пир их позвать.
— Ступай, Михаил Ярославич, ныне ради постригов твоих ты волен кого угодно приглашать. Навести мамку, порадуй.
— А что мне подарить Сысою, Александр Маркович?
— Сысою? А зачем?
— Ну как же? Меня вон мечом опоясали, а ему, чай, обидно станет.
— Хых, — хмыкнул пестун одобрительно, — пожалуй, ты прав, ангельская душа. Ну до меча он не дорос званием. Ну коли ты не хочешь себя перед ним ронять, подари-ка ему засапожник.
С тем Александр Маркович нагнулся и вынул из-за голенища нож.
— Вот. Острый, убойный. Но накажи, чтоб не шибко им размахивал. Кого ежели ранит, и нож отберу, и задницу лозиной отчихвостю.