– Ты тоже каждый раз ждешь, что самолет упадет?

Йон взял ее за руку:

– С нами вообще ничего не может произойти. Мы ведь только начинаем жить.

Она выглянула в иллюминатор.

– Ниндорфский парк! А там, за ним, и наша гимназия. Кажется, я вижу ее.

– А я счастлив, что не увижу ее целых три дня. – Йон рассматривал ее ухо, обычно скрытое под локонами. Нежный пушок по краю раковины, розовую и гладкую кожицу вокруг слухового прохода. Юлии не нравилось, когда он прикасался к ее уху языком, в ту ночь на Бансграбене. С тех пор он больше не делал такой попытки. И вот теперь его опять охватило желание вторгнуться внутрь ее тела через этот тайный ход. Он попытается сделать это еще раз. Научит ее возбуждаться от этого. Странно и удивительно, что при всей ее раскованности в любви именно уши оказались запретной зоной, табу. Но ведь как заманчиво нарушить, сломать табу. Сегодня в ее ушах не было украшений, – вероятно, она забыла про них в утренней спешке. Пожалуй, в Авиньоне они поищут серьги, которые бы ей понравились. Он уже предвкушал, как они станут бродить по городу в поисках подарков.

Когда самолет поднялся выше облаков, она закрыла глаза и спала до промежуточной посадки в Париже, положив голову на его плечо. Он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. В Париже им предстояло ждать местного рейса почти четыре часа. Они остались в здании аэропорта, купили для Юлии французские сигареты, пили кофе и ели теплые круассаны. Йон поинтересовался, как прошла накануне ее встреча с организаторами выставки.

– Выставки? – Юлия печально вздохнула. – Про нее придется забыть. Совершенно внезапно мне объявили, что зал будет перестраиваться. Поэтому выставку решено перенести на осень. Но я уже не верю ни одному их слову. А я-то, балда, целую неделю возилась с петрушкой!

– Но ведь о таких мероприятиях договариваются заранее, за несколько месяцев, – возразил Йон. – Выставки никогда не организуют спонтанно.

– Эти банковские крысы могут и спонтанно.

– Что они сказали по поводу твоих работ? Наверняка пришли в восторг?

Она слегка поморщилась:

– Один из них заявил, что его маленькая дочка тоже засушивает цветы. В детском саду. Догадываюсь, что они просто ожидали от меня чего-то другого. Вероятно, гигантской мазни красками. Огромных полотен в стиле арт-деко, чтобы отвлечь общественность от своих сомнительных финансовых махинаций.

Йон невольно рассмеялся:

– А ты считаешь, что твои леса из петрушки заставили бы публику быть внимательнее к финансовым аферам?

– Нет, конечно, но мне досадно. Да и денег теперь не получу.

Ему стало ее жалко. Совершенно очевидно, что она возлагала большие надежды на эту выставку; в конце концов, должна же она каким-то образом зарабатывать на жизнь, когда закончится контракт со школой. Разумеется, он мог ей помочь, с радостью стал бы переводить ей каждый месяц щедрую сумму, пока они еще не начали жить вместе, потом-то уж все будет оплачиваться из одного кармана. Но она никогда не примет от него такой помощи, бесполезно даже и предлагать. Придется сделать это тоньше, но как, он еще не знал. В любом случае он немедленно даст ей понять, что во время этой поездки все расходы, крупные и мелкие, пойдут на его счет, чтобы не возникало никаких дискуссий, как при покупке сигарет.

– Слушай, – проговорил он, – давай сразу договоримся. В течение этих трех дней за все платить буду я, идет? Поездка – моя идея, вот я и беру на себя все расходы.

– Мне это не нравится, – возразила она.

– Зато нравится мне. И давай больше не говорить на эту тему.

– А если я захочу купить почтовую открытку или что-то в этом роде?

Он усмехнулся, покачал головой и потыкал пальцем себя в грудь.

– Значит, мне придется настаивать на соблюдении нашей договоренности. Ладно, ничего, три дня ты как-нибудь выдержишь. Рассматривай это как эксперимент. Может, тебе и понравится.

Она показала ему язык.

Перелет в Авиньон занял почти столько же времени, сколько рейс Гамбург – Париж. Юлия снова заснула сразу после взлета. Йон держал ее за руку и таял от счастья. Эта поездка была предвкушением их совместной жизни. Еще пару месяцев, и им уже не нужно будет притворяться и скрывать свои отношения. Интересно, что скажет фон Зелль, когда узнает про них? Или Шредер? Йон с удовольствием представлял себе, как будут реагировать на новость его коллеги и как они побелеют от зависти, когда он в один прекрасный день возьмет расчет и отправится с Юлией в кругосветное путешествие.

До отеля они ехали на такси с опущенными стеклами, теплый ветерок приносил аромат цветов. Юлия развязала волосы, и локоны, словно темные змеи, моментально окружили ее лицо. К ней опять вернулась бодрость. Цветущие деревья, яркое солнце, дома розового цвета – все вызывало восторг.

– Не удивительно, что римские папы сделали Авиньон своей резиденцией на много столетий, – заметила она. – Я тоже могла бы тут прожить долго-предолго. Ты уже бывал здесь с женой?

– В двадцати километрах к северу, в Оранже.

– Тебе она снится?

Йон покачал головой.

– Я часто думаю о ней, – призналась Юлия. – С тех пор как побывала в вашем доме. Мне часто представляется, как вы с ней…

Йон прижал палец к ее губам.

– Не надо. Все прошло, Юлия, той жизни для меня уже не существует. Прошу тебя, не надо смешивать Вчера и Сегодня.

Она убрала его руку от своего лица, поцеловала ладонь.

– Но все-таки ты и со мной едешь сюда. Ведь мог бы пригласить меня, скажем, в Исландию. Или в Польшу. Возможно, я тебе нравлюсь только из-за того, что похожа на нее. Я имею в виду, что сейчас я такая, какой она была когда-то.