Лишь прощание с Эминой стало ложкой дегтя в бочке меда. В один из ее приходов он оставил ей записку с просьбой задержаться на полчаса и дождаться его, так как ему нужно с ней поговорить. Когда он вернулся из школы, она сидела за кухонным столом и начищала до блеска столовое серебро. Он сказал, чтобы она не старалась: он уезжает из Ниндорфа, и серебряные ножи с вилками пролежат много месяцев в мебельном контейнере. Она бросила на него непонимающий взгляд и продолжала работу. Он сел рядом и, выбирая самые простые слова, объяснил, что, к сожалению, вынужден отказаться от ее услуг. Она слушала молча, и он даже не был уверен, поняла ли она его.

– Мне очень жалко, – сказал он наконец и помимо собственной воли заговорил дурацким примитивным языком. – Только этот месяц. Потом все.

– Твоя жена умерла, – пробормотала Эмина. – Ты бедный человек. Счастье прошло.

Чье счастье она имела в виду? Его? Или ее собственное? За свое счастье он не опасался, его ждала жизнь с Юлией и Шарлоттиными деньгами. Но вот найдет ли Эмина такую же хорошую работу, еще неизвестно. Ведь у нее четверо или пятеро детей, или даже шестеро, точно он никогда не помнил. Определенно, три или четыре ребенка где-то учились. Его захлестнула волна сочувствия, и он даже подумал, не подарить ли ей серебряные приборы, которые она чистила. Он ими не дорожил, их выбирали родители Шарлотты, и они всегда ему казались аляповатыми. Эмина могла бы их продать. Но потом он сказал себе, что ее скорей всего обманут и обсчитают, и удовольствовался тем, что сунул турчанке приготовленный конверт с жалованьем и приличной «прощальной» суммой, пожал ее руку и поблагодарил за то, что она всегда содержала дом в идеальном порядке. Наблюдая из окна коридора, как она понуро бредет по улице, он ощутил спазм в горле от жалости. Единственный раз за последние месяцы он был охвачен искренней и сильной печалью, и даже гибель Колумбуса не огорчила его так, как прощание с Эминой. Вечером он упаковал начищенное серебро, а на следующий день после школы отвез на Постштрассе к ювелиру, специализировавшемуся на старинном серебре. Торговаться Йон никогда не умел и не любил, поэтому удовольствовался суммой в девятьсот восемьдесят евро.

Взяв красное кресло, он вышел из дома и запер дверь на ключ. Оставалось лишь попрощаться с Глиссманами, и тогда глава в его жизни под названием «Бансграбен» закончится навсегда. Во всяком случае, он на это надеялся.

Дверь открыла Верена. Пахло жареным луком, из гостиной доносились какие-то клекочущие звуки. Йон отдал ей кресло.

– Ты с ума сошел, да? – воскликнула она. – Неужели оно тебе не нужно и ты хочешь от него отделаться? Красное кресло, Манни, красное кресло Шарлотты! Йон дарит его мне. – Она потащила кресло в комнату, где у телевизора сидел Манни – в рабочей одежде, с бутылкой пива и тарелкой жареного картофеля. На экране мелькали кадры подводной съемки.

– Не буду тебе мешать, – сказал Йон. – Хочу только попрощаться.

– Жалко, – отозвался Манни и убавил звук.

– Жалко! Жалко! – передразнила его Верена. – Жалко – не то слово. По-моему, все рушится на наших глазах. – Она села в кресло и любовно погладила подлокотники. Ее ногти были разноцветными. – Сначала накрылась моя работа, потом случилось несчастье с Шарлоттой, а теперь вот и ты уезжаешь. Но сидеть в кресле классно!

Она всегда восхищалась красным креслом. Когда-то Шарлотта заново обтянула его красным бархатом и обновила пружины и набивку. Верена вздыхала тогда: «Ничего не могу с собой поделать и завидую – кресло такое шикарное, что умереть можно». Шарлотта пересказала тогда Йону слова соседки, и они посмеялись. Кресло, с уродливыми, как у таксы, ножками, всегда казалось ему монстром. Его тоже презентовали дочери старики Пустовка, поэтому к нему надлежало относиться с почтением, а уже после смерти тестя и тещи нечего было и думать от него избавиться.

– Как ты думаешь, Шарлотта не обиделась бы за то, что кресло досталось мне? – спросила Верена.

– Конечно нет, – без колебаний ответил Йон. – Она всегда очень тепло относилась к тебе. И ты так часто нам помогала. Взять хотя бы то, что ты всегда присматривала за домом, когда мы уезжали, – поливала цветы, кормила кота и прочее. Что бы мы без тебя делали.

– Мы же свои люди, – вмешался Манни.

– Хотя ты сам никогда и пальцем не пошевелил, все делала я. – Верена вскочила и подвинула кресло к окну. – Вот тут для него самое место, а? Где же Лютта, куда запропастилась эта девчонка? Да она в обморок брякнется, когда его увидит! Даю гарантию!

– У своей клячи, – буркнул Манни. – Где еще она может быть?

– Вот только боюсь, что стану лить слезы каждый раз, когда на него взгляну. – Верена смотрела то на Йона, то на кресло; уголки ее губ поползли вниз.

Йон попытался переключить разговор на другую тему.

– Как обстоят дела с поиском работы?

– Пока что никак, – сообщил Манни, ткнул вилкой в жареный картофель и повернулся к телеэкрану. Кусочек упал на ковер. Верена закатила глаза и вздохнула, всем своим видом показывая, что ее терпение не безгранично.

– Во всяком случае, желаю успеха. – Йон оторвал взгляд от сочащегося жиром картофеля. Поднимать упавший кусок явно никто не торопился. – Что, интересная передача?

– Беззвучные убийцы, – ответил Манни.

– Про опасных хищников, которые живут в море, – пояснила Верена. – Манни любит такие вещи. Ты не поверишь, чего только нет под водой! Лично я после этого радуюсь, что родилась человеком, а не какой-нибудь каракатицей. Как быть с могилкой Шарлотты, нужно за ней ухаживать? А когда придут мастера, есть у них ключ? Ну, присядь хоть на минутку. У тебя сохранится прежний номер мобильного, да? Ты оставишь нам свой новый адрес?

Из предосторожности Йон не стал давать адрес на Манштейнштрассе, он рискует так и не избавиться от этой обузы. Конечно, при желании они без труда разыщут его, но попытаться не мешало.

– Я проживу там совсем недолго, так что оставлять вам адрес не имеет смысла. Возможно, пройдет какое-то время, прежде чем я обрету под ногами твердую почву. – Немного помедлив, он добавил: – Я вам позвоню.

– Обещаешь? – Верена вытаращила свои кукольные глазки так сильно, что Йон испугался, как бы они не выпали из орбит.