Простит ли он меня за это?

Пока я молчал, он положил мешочек с эльфовой корой в свою сумку. Он отпил из чашки.

— Мой чай остыл, — объявил он и встал с чашкой и блюдцем в руке. Пригладил волосы, привел юбки в порядок, и Шут исчез. Янтарь пробежалась пальцами вдоль стены, пока не нашла дверь, и оставила меня сидеть одного на узкой койке.

У нас с Шутом была одна серьезная ссора в этом путешествии. Однажды вечером я пришел в каюту Янтарь в оговоренное время, Спарк как раз уходила. Ее лицо было бледным и напряженным, и, выходя, она бросила на меня мрачный взгляд. Я подумал, не Янтарь ли испортила ей настроение? Я боялся застать её в плохом расположении духа. Я медленно закрыл за собой дверь.

Внутри комнаты желтые свечи горели в стакане, Шут сидел на нижней койке. Его серая шерстяная ночная рубашка была довольно поношенной, вероятно, позаимствованная из гардероба Чейда. Круги под глазами и перекошенная линия рта делали его старше. Я сел на койку напротив него и подождал. Затем я увидел свою наскоро зашитую сумку рядом с ним.

— Что это здесь делает? — спросил я. На мгновение я подумал, что сумка попала к нему в комнату случайно.

Он положил на нее руку и хрипло сказал:

— Я пообещал взять вину на себя. Боюсь, я даже разрушил наши дружеские отношения, когда попросил сделать это. Она принесла мне ее.

Холод растекся по моим венам. Я сделал трудный и осознанный выбор. Никакого гнева. Несмотря на это, ярость накатила на меня. Я знал, но все же спросил:

— И почему ты попросил ее сделать это?

— Потому что Персиверанс сказал ей, что у тебя есть книги, принадлежащие Пчелке. Он увидел, как ты читал то, что она написала. Две книги, одна с яркой тисненой обложкой и одна простая. Он узнал ее почерк, когда залезал на свою койку рядом с тобой.

Он остановился. Я поежился, ужасаясь, как же сильно я могу разозлиться. Я контролировал свое дыхание, как учил Чейд, тихое дыхание убийцы на грани убийства. Я подавил эмоции. Я испытывал колоссальную жажду насилия.

Шут сказал негромко:

— Думаю, она вела дневник снов. Если она моя, если в ней течет кровь Белых, у нее должны быть видения. Стремление поделится своими снами, записать их или рассказать, должно быть непреодолимым. Она расскажет их нам. Фитц, ты злишься. Я это чувствую, будто шторм бьет по моим берегам. Ты должен прочитать эти книги для меня. От начала до конца.

— Нет.

Одно слово. На одно слово я мог сохранить спокойствие в голосе.

Его плечи поднялись и опустились во время глубокого вдоха. Он тоже пытался контролировать себя? Его голос был натянутым, как струна:

— Я мог бы спрятать их от тебя. Я мог бы попросить Спарк выкрасть книги и читать их мне здесь, в тайне. Но я этого не сделал.

Я разжал кулаки, расслабил горло:

— То, что вы не поступили подобным образом, не делает это менее оскорбительным.

Он убрал свою руку с сумки. Положил обе кисти на колени, ладонями вверх. Мне пришлось наклониться к нему, чтобы разобрать его шепот:

— Если ты думаешь, что это случайные фантазии маленького ребенка, тогда твой гнев оправдан. Но ты не можешь так думать. Это записи Белого Пророка, — он понизил голос еще больше: — Это записи твоей дочери, Фитц, твоей маленькой Пчелки. И моей.

Если бы он ткнул меня в живот посохом, удар не мог бы получиться хуже.

— Пчелка была моей маленькой девочкой, — слова вырвались рычанием волка. — Я не хочу ей делиться! — откровение хлынуло из меня как из закипающего котелка. Знал ли я причину своего гнева, прежде чем высказать его?

— Я знаю, что ты не хочешь, но ты должен, — он слегка коснулся рукой сумки.

— Это все, что осталось нам от нее. Кроме одного славного мгновения, когда я держал ее и видел, что она вот-вот взорвется, как гейзер света темной ночью, это все, что я когда-либо смогу узнать о ней. Пожалуйста, Фитц. Пожалуйста. Позволь мне узнать ее.

Я молчал. Я не мог. Слишком многое было в этих книгах. В ее дневниках слишком мало упоминалось обо мне с тех пор, как она начала сторониться меня. Слишком много маленькой девочки, в одиночку сражающейся с другими детьми Ивового Леса. Слишком много записей, которых я стыдился, выставляли меня слепцом. Ее рассказ о конфликте с Лантом и о том, как я пообещал ей, что буду уделять ей больше внимания, и какую неудачу я потерпел в этом отношении. Мог ли я прочитать эти страницы вслух Шуту? Мог ли я обнажить свой стыд?

Он знал, что я не смогу поделится с ним этими записями даже до того, как попросил меня об этом. Он настолько хорошо меня знал. Он так же знал, что есть вопросы, в которых я не уступлю. Почему он осмелился просить?

Он двумя руками взял сумку и прижал ее к груди. Слезы текли из его золотых глаз по шрамам на лице. Он протянул сумку мне, сдаваясь. Я чувствовал себя, как капризный ребенок, чей родитель поддался его истерике. Я взял сумку и сразу же открыл ее.

В ней мало что осталось, кроме книг и свечей Молли. Я сложил большую часть одежды, огненный камень Элдерлингов и другие вещи в аккуратные шкафы каюты. На дне сумки в одну из моих рубашек были замотаны склянки с драконьим Серебром. Я решил, что моя сумка самое подходящее место для таких вещей. Они были завернуты так, как я оставил их. Он говорил правду - он не рылся в ней. Я почувствовал аромат свечей Молли. С ним мне стало спокойнее, разум прояснился. Я взял книги, чтобы переложить их в более безопасное место.