— Квасом?! — удивилась Лиза.

— Сама удивилась, — развела руками дама, — какой квас в декабре? Но водки он никогда не пил. Во всяком случае, покуда на площади Кобзаря читал.

Сердце у Лизы заныло. Не пошла — побежала к Сковороде. Григорий Саввич глянул на нее грустно и молвил:

— Однако человек, который есть начало и конец всего, всякой мысли и философствования, — это вовсе не физический или вообще эмпирический человек, а человек внутренний, вечный, бессмертный и божественный, так что на многое в своих поисках не надейся.

И тут же она поняла, что читавший Кобзаря мертв. Подошла поближе, увидела тело нищего. Долго не могла оторвать глаз от улыбки, застывшей на изможденном лице.

— Приветствую тебя, глядящий в Кобзаря! — сказала она. — Да будет путь твой светел, а участь легка!

— И тебе не кашлять.

— Тебя как убили?

— Салом в сердце.

— Свиной змей?

— Он, родимый.

— Какая жесть!

— Ерунда, не убивайся.

Лиза заплакала и хотела уйти. Но тут заметила томик, лежащий под лавкой. Удивительное везение! Люди, убившие нищего, то ли не увидели книгу, то ли не понимали всей ее культурной и метафизической ценности.

— Слава тебе, Боже наш! — прошептала она, схватила томик стихов, сунула его за пазуху и побежала прочь.

— Человека убили! — тут же заорал за ее спиной чей-то истерический голос. — Человека убили! Вот та худая чертовка! Держите ее!

— Точно! Я сама видела! — подхватила крик любительница Льва Толстого. — Ножиком пырнула! Ножиком в сердце! Полиция! Вызывайте полицию! Что делается, граждане, куда ж Порошенко смотрит?!

— Догнать стерву! — подхватил разноязыкий хор, в котором украинская и русская речь сплелись в удивительнейшей гармонии. За Лизой пустилась шумная киевская погоня.

«Останавливаться нельзя!» — думала она, хотя сильнее всего ей хотелось упасть в снежок, смешанный с водой, глянуть в небо бессмысленными от ужаса глазами и заорать. И принять свою участь, какой бы она ни была. Но Лиза на это не имела права. Слишком многое сейчас зависело только от нее.

«Но что же делать?! До сауны не добежать. А если даже и успею, что дальше?! — мелькнуло в голове. — Гредис и Вересаев ничего не помнят, а что и вспомнят, лучше бы позабыли. Если не затопчут ногами, сдадут органам. А там работает куча свиных голов. Нас объявят агентами Кремля. Правда, рано или поздно, выйдет наружу, но миссия будет провалена. Сократ и Вересаев сойдут с ума, а мне придется уйти в монастырь или в пресс-службу к мудаку-олигарху…»

Мысли теснились. Сердечко билось. Веселые задорные крики, матерные возгласы и междометия слышались за плечами. Киевская чернь, наущаемая свиным змеем, гналась за девкой, чувствуя резвость в членах, объяснимую как холодной погодой и дешевой водкой, так и близостью большого религиозного праздника.

Древний хуевый змей склонил над Подолом морщинистую лысую голову, покачивая ею вправо и влево, рассматривал коричневыми глазами растерянную фигурку, упорно не желающую признать поражение. Впрочем, дело сделано. Старый шахматист все просчитал и уверен в грядущем. Ровно через минуту Лизку собьет машина «скорой помощи», повезет в больницу, затем попадет в пробку, и девка не доживет до утра. И змей будет царствовать над Киевом дальше. Сосать украинскую кровь, ебать вола, в подъездах на стенах писать гадости, брать взятки, мочиться мимо унитаза, крутить динамо, верить России, слушать шансон, заниматься семейным насилием, ненавидеть русских, искренне верить в фашизм, третировать геев, читать «иштар-тасс», поднимать языковую проблему и смотреть детскую порнографию. Короче, в покое и довольстве владеть этими сказочными холмами.

— Прекрасссссно, — прошипел змей-батюшка, и порывом ветра разрушило крышу в одном из корпусов университета Драгоманова. — Чудоввоооооо, тепер можна трішечки передрімати!

Он скрутился кольцами, перднул и заснул.

Между тем Лиза почувствовала, что обречена, и прямо на бегу от ужаса стала засыпать. Ноги отказывались двигаться. Сердце грозило остановиться, а легкие — разорваться. В голове поднялся такой шум, что впору симфонии писать. Подол навалился на нее и упал ей в душу. И стало Лизе все равно, догонят ее или нет.

— Прыгай на коня, девка, — раздался внезапно где-то над ней громовой голос, — самой тебе не убежать!

Лиза даже присела от неожиданности.

— Давай руку! Не бойся! Гопота змеиная здесь тебя не достанет. И не таких под Москвой в свое время делали!

Лиза Элеонора подняла голову и увидела, что говорит с ней не кто иной, но сам Петро Конашевич-Сагайдачный, православный шляхтич герба Побог из Перемышлеской земли, гетман Войска Запорожского, кошевой атаман Запорожской Сечи, авторства скульптора Швецова, архитекторов Жарикова и Кухаренко. Доверчиво улыбнулась ему Лиза, протянула руки. В следующий момент взлетела на коня, и рванулось навстречу ей высокое небо. Полетели они с гетманом под самые небеса. И лежали теперь перед ней не только Контрактовая площадь, прекрасный, хотя и грязный Подол, но и весь Киев, огромный и небывалый.

Полетели они высоко над Украиной. И посыпались Лизке в рот звездные вареники, которые заедать приходилось лунной сметаной. В ковше у Большой Медведицы Синий котик в желтой лодочке качался, драп курил, Лизку веселил и песенки распевал исключительно на галицком диалекте. Шевченко в немецком костюме, итальянской соломенной шляпе кланялся Елизавете от самых Магеллановых облаков. Пузатый масляный Гоголь выпивал за ее здоровье старинную серебряную чарку водки, стеснительно заедал ее соленым рыжиком и пирожком с капустой.