Потом Дэниел ушел к себе, а я уснул в наступившей тишине, под шум бьющейся о корпус Арабеллы морской соленой в ночной коралловой песчаной бухте атолла воды. И звон о графин пустого стеклянного стакана на теперь моем в моей, теперь каюте, прикроватном столике. Я был пьян, как и Дэниел. Но, был счастлив своим чудесным спасением. Новым другом и моим спасителем Дэниелом. И особенно его сногсшибательной его сестренкой красавицей Джейн. Приближалось новое Тихоокеанское тропическое теплое утро моего чудесного спасения и знакомства с двумя молодыми, и очень интересными, загорелыми до угольной черноты спасшими меня американцами.

***

Джейн в своем, почти обнаженном первозданном виде, снова стояла на верхней палубе Арабеллы. В лучах восходящего солнца, снова, почти голая и черная от загара как некая водная змея или морская русалка, забравшаяся на борт нашей яхты.

Было 19 июля и девять двадцать утра.

Она, снова приняла освежительный утренний душ. Сбросив с себя все до купальника, стояла у правого борта, напротив длинной палубной иллюминаторной надстройки, напротив мачты яхты, выгнувшись в спине и подставляя свой девичий красивый пупком животик восходящему солнцу и прикрыв кистью правой руки свои убийственной красоты черные как у цыганки глаза, смотрела, куда-то вдаль в сторону открытого океана. Она, снова забрала свои длинные вьющиеся змеями густые черные как смоль волосы в тугой пучок на миловидной головке под золоченую большую булавку. И я, поднявшись на палубу вместе с Дэниелом оценил красоту этой прелестной нимфы, видя, снова ее еще и тоненькую девичью шею над крутым скосом ее женственных, загорелых до черноты плечей. Блестящие в ее миленьких девичьих ушах, на восходящем утреннем солнце золотом маленькие круглые колечками сережки. Ее гибкую красивую узкую спину. И, конечно же, опять ее крутобедрые овалами прелестные девичьи, такие же черные от загара, как и все Джейн, тело вплоть до самых голых аккуратных ступней ноги.

Я рассмотрел ее полуобнаженные ягодицы прелестной девичьей упругой попки в тугих стянутых тугим пояском на бедрах ног белых плавках. То, что не увидел тогда ночью, теперь мог увидеть утром.

Джейн держалась левой девичьей рукой, за леера бортового яхты ограждения.

Дэниел, поднявшись на палубу, выключил весь наверху свет и проследовал к ней, и она как старшая сестра, поцеловала младшего своего брат в щеку, и Дэниел ее тоже, поцеловал, как младший брат и как это было вообще повсеместно, принято у них американцев. Он быстро спустился в другой отсек на носу яхты, и исчез на какое-то время там, оставив меня наедине с моей мною возлюбленной Джейн на палубе Арабеллы.

Она стояла, по-прежнему ко мне спиной, словно, ждала моего приближения. И я тихо и быстро подошел к ней, прислонившись мужской своей русского моряка грудью, к ее оголенной загорелой до черноты девичьей спине. Спине молодой двадцатидевятилетней американке. Я почувствовал, как Джейн слегка вздрогнула, но, не пошевелилась. Она ждала этого. Ждала меня, и это точно. Ждала, что я это сделаю. Я положил свои руки на ее выпяченный яркому утреннему набирающему жар тропическому солнцу девичий живот и прижал к себе. Она задышала тяжело, и я это почувствовал, но не пошевелилась.

Я вдохнул ее запах тела. Девичьего молодого безумно красивого тела. Запах сексуальной дикой до любовных страстей сучки.

– Вы мне сказали, тогда в главной каюте, что я вам нравлюсь - произнесла, не поворачиваясь ко мне своим миленьким личиком, красавица Джейн. Она, почему-то обращалась, по-прежнему со мной на вы. В отличие от Дэниела, она, по-прежнему побаивалась меня и была далеко неравнодушной. Это двойственное девичье чувство, было пока, преградой нашего близкого общения и вот...
– Да - произнес полушепотом, почти ей в правое ухо с золотой колечком сережкой я.

– Обнимите меня - вдруг, произнесла Джейн, и чуть подалась, выгибаясь спиной назад ко мне.

Я положил свою голову ей на голое нежное черное от загара плечо. Джейн отбросила свою миленькую с забранными в пучок длинными вьющимися змеями волосами назад, прислонившись к моей небритой мужской щеке своей девичьей черненькой щекой.

– Не правда ли, красивый рассвет - снова произнесла моя Джейн.

– О, да!
– произнес, помню я, обжимая теперь доступную мне латиноамериканку красавицу.

Она, затерлась, как кошка, тяжело дыша, только не мурлыкая, о мою голову, а я провел своими мужскими жадными, теперь до девичьих прелестей руками по ее гибкому изящному, словно выструганному из черного дерева телу. Вниз по ее узкой спине и гибкой, как у восточной танцовщицы талии, до ее крутых загоревших девичьих бедер. Провел по ее шелковым белым туго натянутым на ляжки и лобок плавкам. Массируя пальцами ее Джейн прелестные девичьи ноги. Я почувствовал, аромат женской нежной загоревшей до угольной черноты кожи. Как задышала жаром любви ее стянутая плотно лямками белого шелкового лифчика полная страстная девичья грудь.

Она опустила свои девичьи прелестные загорелые черные руки вниз и назад и пальцами и кистями, притянув сильнее за брюки меня к себе. Я уже был по нормальному, теперь одет и был в нижнем белье и в своей постиранной свежей высушено родной одежде.

Перед выходом на верхнюю палубу, когда я проснулся, она висела аккуратно на спинке стула в моей выделенной ночью Дэниелом, лично после нашей тихой гулянки каюте. Это теперь была моя личная, как и у всех своя каюта. Дэниел сказал, что ночью заходила Джейн и повесила все белье, вплоть до моих плавок мне на стул. Ее каюта была напротив моей и рядом с каютой Дэниела. Она, очень тихо войдя, повесила это мое нательное русского моряка белье на стул в моей каюте.