— Говорил ли в последние дни Донати, что ему кто-то угрожал? — голос подеста отвлёк их от туманных размышлений.

Паоло и Никколо растерянно покачали головами.

— О чём он вообще говорил с вами накануне? Вы виделись утром? — не отставал подеста.

Линцано покачал головой. Он встретил Донати около палаццо Марескотти, когда они выходили для участия в свадебных торжествах. Донати и Сильвестри жили в доме мессира Фабио, он, Никколо, — дома.

— Мы всё равно узнаем каждый его шаг, — повернулся к Паоло Сильвестри подеста. — С кем он виделся в последние дни, что говорил? Был ли у него враг? Что он говорил, когда вы шли сюда?

Сильвестри в раздумье почесал затылок, потом сообщил, что Донати в полночь уходил и вернулся только на рассвете, проклиная небо и землю. Карло сказал, что набрёл на старуху-сводню в полуподвале, та предложила ему молоденькую красотку за две лиры. Он пошёл в комнату, где было хоть глаз выколи, нашёл там девку. Правда, ему показалось, что у неё дряблые ляжки и зловонное дыхание, когда же он после взял из камина горящую головню и зажёг висевший наверху светильник, то увидел лохмы волос с проседью. На макушке «молоденькой красотки» сияла лысина, где свободно прогуливались одинокие вши, а в середине узкого и морщинистого лба была выжжена отметина, как будто её заклеймили у рыночного столба. Брови, облепленные гнидами, нависали над глазами, которые слезились и источали гной, рот был крив, оттуда стекала слизь — из-за отсутствия зубов старуха не могла сдержать слюну. Его стошнило, и он ушёл, не заплатив. По этому поводу Карло и разорялся с самого утра, а больше ничего Паоло припомнить не мог, особенно заметив, как оторопело замер, выслушав его, подеста и как согнулся в хохоте пополам прокурор Лоренцо Монтинеро.

Рядом оказалась и Катарина Корсиньяно. Её рассказ Сильвестри откровенно шокировал. Монтинеро, заметив свою наречённую, велел ей забрать сестёр и ехать домой к отцу.

— Танцев больше не будет, дорогая, — заметил он, — слушать же мерзкие подробности жизни покойного тебе, конечно, неинтересно.

— А где ты провёл прошлую ночь? — вдруг дотошно поинтересовалась девица, уперев руки в бока и глядя на прокурора с тем въедливым подозрением, с которым судья обычно оглядывает закоренелого преступника, предъявившего, однако, суду неопровержимое алиби.

— О, ты уже ревнуешь, мой ангел, — по-кошачьи промурлыкал Лоренцо, — свидетельствую перед Богом, что прошлую ночь я провёл в собственном доме в одинокой постели, но я видел сладкий сон про то, что ты рядом. Я не шляюсь по весёлым кварталам, дорогая.

— Положение не позволяет? — иронично поинтересовалась Катарина.

— Честь, — надменно проронил прокурор.

Крепко прижав к себе чёрного остроухого кота, с веранды озирал двор мессир Камилло Тонди. На щеках его проступал хмельной румянец, в глазах плыл туман. Альбино заметил, что он не особо расстроен происходящим, но был исполнен любопытства и внимательно слушал все разговоры в толпе, хоть они, в общем-то, ничего нового не содержали.

— Нет, что ни говорите, а странно это. Мёртвый в запертом изнутри нужнике, как это? — удивлялся Джованни Ручелаи, уже успевший вместе с мессиром Миноччи справить нужду и вернуться во двор.

— Он мог отравиться чем-нибудь, вот и всё, — высказал свежую мысль мессир Миноччи, — он, я сам видел, на грибы налегал, попался один ядовитый и пиши пропало….

— Не было там ничего ядовитого, — зло обронил, резко встревая в разговор, хозяин дома мессир Томазо, увидев в подобных предположениях хулу на дом Убертини, — грибами у нас старая Джулия заведует, она их сорок лет заготавливает и сама уминает чашками. Никогда никто не травился. Вы же не думаете, что он отравлен? — расстроенный Убертини протянул руки к Тонди, стоявшему на веранде с котом.

Архивариус погладил проснувшегося кота, сказал, что насчёт грибов ничего не знает, он ел их и прекрасно себя чувствует, а затем сообщил собравшимся, что сам он слышал о смерти в нужнике только однажды, точнее, прочёл о подобном в книге христианского историка Сократа Схоластика.

— Это было, когда стареющий император Константин вызвал в 336 году от рождества Христова в Константинополь ересиарха Ария и спросил, признает ли тот никейский символ веры? Арий солгал, что признает. Император поверил в обращение еретика и велел константинопольскому епископу Александру принять Ария в церковное общение. — Мессир Тонди на мгновение умолк, опустив на пол кота, который, вытянув вперёд передние лапки, сладко потянулся, согнув дугой спинку и хвост. — Это привело ариан в великую радость, — продолжил мессир Камилло, — а истинных христиан, напротив, повергло в смущение. Выйдя из дворца, ересиарх шествовал посредине улицы как триумфатор, в сопровождении многочисленных сторонников, но вблизи площади внезапно почувствовал расслабление желудка. Спросив, где здесь поблизости отхожее место, он поспешил туда и, по словам Сократа, «впал в такое изнеможение, что с извержениями тотчас излилось из него большое количество крови и вышли тонкие внутренности, и он тут же умер».

Сие повествование повергло слушателей в трепет, несмотря даже на то, что погибший Карло Донати на еретика, а тем паче на ересиарха, ну никак не тянул, хотя бы по причине полного отсутствия мозгов. Но сказанное заставило многих задуматься, а, главное, к радости мессира Убертини, совсем позабыть предположение о грибном отравлении.

«Кара Божья…» Эти слова, что и говорить, любого ужаснуть способны, и направление мыслей собравшихся изменилось. Покойнику припомнили, что в Господнем храме он был нечастым гостем, постоянно по блудным домам шлялся, в винопитии умерен не был, к тому же гневлив был и старших не уважал, да и пакостей творил, что и говорить, немало.

Тут же, как водится, поползли шепотки и новые предположения — одно хуже другого.

— Скорее всего, просто рукоблудил над выгребной ямой, поскользнулся, да виском и стукнулся.

— Не исключено, что заразу подхватил галльскую, вот и помер.

Альбино увидел, что по ступеням спускается во двор Франческо Фантони, уже один, без девицы. Он вовсе не показался монаху радостным, напротив, имел недовольное выражение лица и мрачно озирал двор и столпившийся народ, но тут из бани появился медик, и все обернулись к нему. Мессир же Стефано, заметив обращённые к нему лица, поморщился. Он понимал, что придётся едва ли не публично расписаться в собственном бессилии, а кому такое понравится? Тем не менее, врач вытер вспотевший лоб и сообщил мессиру Пандольфо, что представленный его вниманию мертвец умер от остановки сердца, точнее, от паралича сердца. Перед смертью у мессира Донати был обморок.