Альбино опустился на скамью рядом с толстяком. Его боль и душевная тягота неожиданно прорвались.

— Скажите, мессир Тонди, а Франческо Фантони… Его называют сводней. Неужели это правда?

Мессир Камилло воспринял переход в разговоре спокойно, благожелательно посмотрел на Альбино и ответил:

— Мессир Франческо ещё очень молод, он может делать глупости, но может и покаяться в них.

— Господи, но чего ему не хватает? Кем надо быть и что иметь в душе, чтобы согласиться на такое ремесло? Это же совсем Бога забыть надо!

— Ну, полно, мой юный друг, вы излишне горячитесь. Чем вы заняты у Арминелли? Много ли у Элиджео работы? Вы выглядите усталым…

Оба, не сговариваясь, поднялись и побрели к окраине. Узенькие каменистые улочки петляли, ветвились, уходили в арки, спускались в подворотни домов, нависавших над ними темными черепичными крышами. У собора Сан-Доменико они остановились. Солнце давно исчезло, и в потемневшем небе проступил месяц. Они заговорили о творящемся вокруг, Альбино почти бездумно спросил, в чем причина сиенских беззаконий?

— … Наше время — время усталой веры, мой юный друг, — заметил Тонди. — Чумные времена убили цвет ума и духа, выжившие или потеряли разум, или утратили Бога. Потом потерявшие разум и утратившие Бога начали искать себе кумира и нашли его в себе же, — Тонди вздохнул и погладил кота. — А ведь человек носит в себе небо и ад, Бога и дьявола. Наша эпоха — эпоха страшной смеси, человек возомнил себя Богом, дерзнул на Небо, и тут же, как любой, дерзнувший на Небо, уподобился дьяволу.

Альбино вздохнул. Ему нравилось брести в сумерках с этим человеком, слышать, как он говорит ему «мой юный друг», душа его успокоилась от недавнего томления, пришла в себя. Мессир Камилло разумен, подумалось ему, и кроме того, он лучше знает Фантони. Если он не видит в происходящем ничего страшного, то, может быть, так и есть?

Но Альбино понимал, что лжёт себе.

Тонди меж тем прошёл вниз от базилики, туда, где находился старинный и самый полноводный источник Фонте Бранда, снабжающий жителей города водой, вращавший мельницы и дававший работу дубильщикам, красильщикам шерсти и прачкам. Сюда собиралась вода чистых ручьёв с окружавших Сиену холмов. Тонди замер у тяжёлого арочного свода, залюбовавшись игрой лунного света в прозрачной мерцающей изумрудами воде Фонте Бранды, а Альбино, вспомнив слова матери, что тело его несчастной сестры было найдено в одной из галерей источника, помрачнел и в изнеможении прислонился к стене.

— Мне приснился недавно странный сон, — обронил вдруг архивариус. — Я с утра читал книгу пророка Ионы, кутался в плед и думал, почему так холодно? Потом уснул и видел, словно был конец сентября, один из тех дней, когда в холодном воздухе, знаете, впервые проступает запах мяты, талой воды и какой-то бесплотной сырости. Глаза сонно слипаются и мёрзнут пальцы — предощущением будущих холодов. Я ощутил во сне, как мои пальцы дрожат на морозе, но во сне я тоже читал и перелистнул страницу: «…Когда во мне изнемогла душа, я вспомнил о Господе…», прочёл я. И вдруг увидел, как потемнели небеса, а у луны был цвет олова. Сорок дней ещё у Ниневии, услышал я голос. Его голос… Холодно. Господи, как же мне в том сне было холодно. И я забыл, что я в Сиене, точнее, Сиена стала Ниневией, и ей оставалось до гибели только сорок дней! Я взмолился о прощении, но не понимал — Тот, Кто там, за этими всеми звёздами, Кому хором поют ангелы — внемлет ли моему покаянному голосу? Ниневия!.. Город мой!.. Небеса были немы. Только холод. Господи, как же было холодно…

— Бог простил Ниневию.

— Да, но мне во сне было страшно, — кивнул Тонди.

— Наверное, вы просто сердцем понимали, что Сиена — не Ниневия, и она не покается?

— Наверное… Сорок дней…

Они были здесь не одни. Вокруг сновали торопящиеся по домам горожане, и их легко можно было отличить в толпе от влюблённых. Те шли медленно, порой теряясь и словно растворяясь в тенях деревьев, откуда мелодично звенел томный девичий смех. Но один горожанин, явно одинокий, тоже никуда не спешил. Он сидел на мраморном уступе источника, привалившись к стене и глядя в пустоту.

Альбино вдруг ощутил на запястье захват чужой руки, жёсткий и властный. Камилло Тонди, держа под мышкой кота, почти силой стремительно повлёк его к центру города, возвращаясь обратно к Сан-Доменико, и остановился только в сорока шагах от входа в базилику, на пустынном месте, освещённом скудным лунным светом. Монах ничего не понимал, но дал себя увлечь. Они отошли почти на сотню шагов.

— Извините, мессир Кьяндарони, но нас могут неправильно понять, — пояснил мессир Камилло, отпуская его руку и поднимая к себе на грудь кота. — В конце концов, какая разница, кто его обнаружит, но если вспомнят о мессире Грифоли, Бог весть, чем всё кончится. А я, вы уж простите старика, предпочитаю проводить ночи в своей постели, а не в каталажке.

Альбино тупо смотрел на архивариуса. Что он говорит? Толстяк же, поймав его недоумевающий взгляд и убедившись, что рядом никого нет, тихо растолковал:

— Там мессир Линцано. Я знаю некоторых людей, любящих смотреть на игру лунного света на воде, но мессир Никколо к ним не относится. Да и взгляд его… странноват. Похоже, он мёртв.

Альбино окаменел, ощутив свинцовую тяжесть в ногах и лёгкое головокружение.

— Линцано? — прошептал он Бог весть зачем, хотя прекрасно расслышал Тонди.