– Надо же! И среди них ведь бывают люди! – говорил Иван Александрович, но его не слушали.

Галина Семеновна вытирала томатный сок, Степан звенел рюмками, женщины пытались наперебой объяснить Мархамат все, что произошло, но она их не понимала, чувствуя, впрочем, что случилось очень хорошее, и потому радостно кивала головой. Потом все знакомили Мархамат с Тетериным, потом снова пили, а Галине Семеновне пришлось несколько раз подогревать курицу, потому что все могли только пить и кричать, а закусывать никому не хотелось.

После того как немного угомонились и все же уселись за стол, разговоры потекли в других направлениях. Муродали строил планы на покупку жилья. Степан с Томкой обсуждали ремонт, поскольку у них теперь были лишние деньги, а квартира стояла совершенно пустая. Катя и Гуля приставали к бабушке, чтобы она разрешила им остаться на целое лето, а лучше даже на осень, и тогда они смогут пойти в школу прямо тут, на Озерной, причем в один класс. И только Тетерины не участвовали в этом общем несвязанном, но очень счастливом хоре. Их просто не было за столом.

– А ты можешь не называть меня по фамилии? – попросил Тетерин Марию, когда они, никем не замеченные, оказались в бане – единственном месте, которое никого, кроме них, сейчас не интересовало.

– Могу, – шепнула она. – А что, тебя это раздражает?

– Да не то чтобы сильно, – ответил он, увлекая ее за собой в прохладную темноту парилки.

Юрка встретился с Дашей на вокзале. Когда она ему сказала по телефону, что будет ждать его там, у него упало сердце. Он решил, что она уже уезжает. Однако Даша пока просто покупала билет. Что, впрочем, не отменяло ее отъезда.

Вечерний вокзал встретил Юрку гулкой пустотой залов. Поднявшись по выщербленным ступеням, он подошел к огромной карте России, расчерченной красными нитями железнодорожных маршрутов. Город, где оставался Юрка и откуда уезжала Даша и где Юрке предстояло пережить печаль, связанную с ее отъездом, находился от Москвы на таком расстоянии, что ему пришлось довольно сильно повернуть голову влево. Помедлив еще секунду у карты, Юрка пошел в сторону касс дальнего следования. Даша уже купила билет и ждала его у газетного киоска. Он подошел к ней и молча протянул коробку с камерой.

– Сдурел, что ли? Она же дорогая. Ты где деньги взял?

– Заработал. Бери. Я хочу, чтобы у тебя хоть что-то на память осталось.

Даша нерешительно взяла в руки коробку и открыла ее.

– На память?

Она вынула камеру и осмотрела ее. Даже в этот момент она не смогла удержаться от того, чтобы не напустить на себя едва заметный, но все же наигранный вид знатока.

– Классная, – кивнула она.

– А помнишь, когда мы первый раз встретились, ты меня на свою старую камеру снимала? У нас в квартире.

Даша снова кивнула.

– Я хочу тебе еще одно интервью дать.

Она подняла камеру и направила ее на Юрку.

– Работаем, – щегольнула она профессиональным словцом.

Однако Юрка просто смотрел в объектив и молчал, а Даша продолжала его снимать. Так они простояли, наверное, полминуты.

– Ну и чего ты молчишь? – не утерпела, наконец, Даша.

– Я не молчу. Я внутри говорю.

Даша опустила камеру.

– И что ты говоришь?

– Не могу все сказать.

– Скажи что-нибудь одно.

Юрка помолчал, как будто выбирал нужное, потом вздохнул и облек тишину в слова:

– Не уезжай.

– Ну, Юра… – протянула Даша, разводя руками.

– Тогда уезжай, – решительно сказал он и, нахмурив брови, повернулся, чтобы уйти.

Но Даша поймала его за руку.

– Тебе обязательно надо все испортить?

Юрка смотрел на нее и ничего не отвечал. Тогда она положила руки ему на плечи. Камера ей немного мешала, но Даша все же сумела его обнять.

Собственно, на этом невинном объятии, а также поцелуе, который, разумеется, за ним последовал, заканчивается история о нелепых кредитах, несбыточных планах, непроявленном сексуальном статусе, о чужих детях и заблуждениях юности. Обитатели дома на Озерной, собранные там волей случая и своей собственной слабости, не получили того, на что они рассчитывали. К ним вернулось лишь то, что было у них изначально и чем они рискнули ради совершенно эфемерной затеи. Однако даже это простое возвращение на прежние позиции сделало их безмерно счастливыми, и, размышляя об этом, можно бесконечно удивляться тайнам человеческой души, которая, несомненно, больше радуется возвращению утраченного, чем приобретению нового. Что, в общем-то, характеризует нас как существ изначально консервативных, не жадных, очевидно не склонных к экспансии и, по большому счету, небезнадежных. Утрата в жизни человека играет более значимую роль, нежели приобретение. Впрочем, возможно, это обусловлено всего лишь тем, что мы теряем привычное – то, к чему успели приноровиться все наши чувства, тогда как приобретенные вещи нам пока незнакомы; и кто может поручиться, что они станут нам настолько близки, что мы глубоко опечалимся, утратив их безвозвратно.