— Вы про мою этническую принадлежность? Я украинец.

— То есть ваша мать украинка, верно?

— Да. Ну, украино-канадка.

Она сделала рукой пренебрежительный жест, словно я пытался замутить воду бессмысленным крючкотворством.

— А ваш дед со стороны матери — он тоже украинец?

— Да.

— Когда ваш дед эмигрировал в Канаду?

— В 1950-х. Точной даты я не знаю.

— Но до этого он жил на Украине, верно?

— Вообще-то я думаю, что последним местом в Европе, где он жил, была Польша.

Диккерсон оглянулась, чтобы посмотреть на судью. Она вскинула брови, будто бы удивляясь моему ответу.

— Где именно в Польше он жил?

Мне потребовалась секунда или две, чтобы вспомнить название, и я вряд ли верно его произнёс.

— Гденска.

— Которая находится где?

Я нахмурился.

— Как я и сказал, в Польше.

— Да, да. Но где именно в Польше? Поблизости от чего?

— Это к северу от Варшавы, я так думаю.

— Полагаю, так и есть, но нет ли поблизости какого-нибудь… какого-нибудь места, скажем так, исторической важности?

Хуан Санчес встаёт; его челюсть выпирает даже больше, чем обычно.

— Возражение, ваша честь. Этот урок географии не имеет ни малейшего отношения к делу.

— Отклоняется, — ответил Кавасаки. — Но вы испытываете моё терпение, мисс Диккерсон.

Она, вероятно, восприняла это как разрешение задать наводящий вопрос.

— Мистер Марчук, сэр, давайте я спрошу напрямую: не расположена ли эта самая деревня, Гденска, всего в десяти милях от Собибора?

То, что она последовательно отказывалась обращаться ко мне «профессор» или «доктор», было, разумеется, попыткой уменьшить мой авторитет в глазах присяжных.

— Я не знаю, — ответил я. — Не имею понятия.

— Хорошо, ладно. Но она поблизости от Собибора, не так ли? Всего несколько минут на машине, верно?

— Я правда не знаю.

— Или на поезде? — Она делает едва заметную паузу, чтобы подчеркнуть предыдущую реплику, затем: — Чем занимался ваш дед во время второй мировой войны?

— Я не знаю.

— В самом деле не знаете?

Я почувствовал, как мои брови непроизвольно ползут вверх.

— Нет.

— Это меня удивляет, сэр. Это очень меня удивляет.

— Почему?

— Вообще-то вам нельзя задавать вопросов, сэр; здесь всё по-другому устроено. Значит вы, находясь под присягой, утверждаете, что не знаете, чем отец вашей матери занимался во время второй мировой войны?

— Именно так, — ответил я, безмерно озадаченный. — Я не знаю.

Диккерсон обернулась к присяжным и всплеснула руками, словно говоря «я давала ему шанс». Затем она подошла к своему столу, и её молодая помощница передала ей лист бумаги.

— Ваша честь, я хотела бы приобщить к делу эту заверенную нотариусом копию статьи из «Виннипег Фри Пресс» за двадцать третье марта 2001 года.

Кавасаки жестом подозвал Диккерсон к своему столу, и она передала ему бумагу. Он быстро просмотрел её, затем передал клерку.

— Приобщается к делу как улика стороны обвинения номер сто сорок шесть.

— Спасибо, ваша честь, — сказала она, забирая лист. — Итак, мистер Марчук, не будете ли вы так любезны зачитать нам первое отмеченное предложение?

Она передала мне страницу, на которой голубым маркером были отмечены два отдельных абзаца. Без очков для чтения я не мог разобрать, что в них написано, поэтому полез в карман пиджака — и увидел, как рука охранника на дальнем краю зала потянулась к пистолету. Я медленно вытащил свои глазные костыли, водрузил их на нос и начал громко читать:

— «Новые неожиданные разоблачения ожидали нас на этой неделе в связи с публикацией документов из бывшего Советской Союза. Новая порция документов имеет отношение к Канаде. Эрнст Кулик…» — Я запнулся; в горле внезапно пересохло, когда я пробежал глазами последующий текст.

— Пожалуйста, продолжайте, сэр, — сказала Диккерсон.

Я сглотнул, затем продолжил читать:

— «Эрнст Кулик, отец Патриции Марчук, известного в Калгари адвоката, как оказалось, служил охранником в нацистском лагере смерти Собибор и замешан в смерти тысяч, если не десятков тысяч, польских евреев».

Я поднял взгляд. Бумага подрагивала у меня в руках.

— Спасибо, сэр. Скажите, кто такая Патриция Марчук?

— Моя мать.

— И, для полной ясности, она — ваша биологическая мать, а Эрнст Кулик — её биологический отец, верно? Ни вы, ни ваша мать не были приёмными детьми?

— Нет.

— Ваш дед со стороны матери жив?

— Нет. Он умер в 1970-х.

— А вы родились в 1982, верно? Вы никогда его не видели, так ведь?

— Никогда.

— А ваша мать, она жива?