В жизни возможны две трагедии: первая — попасть на это телешоу, вторая — не попасть.

Ведь на «Килиманджаро» сама жизнь. Тут нет места фальши и бутафории. Ты не замечаешь никаких суфлеров и статистов. Воспринимаешь всерьез свист или овации. Здесь все настоящие — менты, жлобы, бомжи. И этот пистолет действительно стреляет.

Вот только твоя жена… Она немного похожа на Монику и немного на Белуччи. Она умеет красиво говорить. Но как она может быть такой ослепительной? Как она может быть ведущей киллерского шоу?

— Убей, — приказывает она.

Ей невозможно отказать.

* * *

Странной была его походка.

Странно, что он вообще шел.

Его звали Мажара. Константин Мажара.

Я выстрелил ещё раз. Складки на затылке чавкнули и проглотили пулю.

Константин наконец остановился, завел руку за голову и ощупал рану. А потом закричал, как муэдзин: «Айя-аля!.. Айя-София… Анна-Мария… и Санта Люсия!..»

Судя по всему, он знал многих женщин. Заткнув пробоины толстыми пальцами, Мажара продолжал выкрикивать имена:

«И Венера… И Вранча… И Гея…»

Дом проснулся. Соседи лежали под одеялами, надеясь, что им послышалось. Я знал, что они будут надеяться до утра. Ведь никто не хочет, чтобы его затаскала милиция.

У меня было время. Но все равно пора было кончать с Мажарой.

«Клируотер… Копперфильд… Теллер!»

Я выстрелил ему в рот. Повторил в голову. И тут в дверь позвонили.

Тилинь… Тилинь… Тилинь…

Хозяин не сможет ответить на ваш звонок.

Ти-и-илинь! Мое сердце тоже тилинькнуло, когда я посмотрел в глазок.

За дверью стояла Полина Леонтьевна.

* * *

В зеркале я вижу Дурманова. Это мужчина…

Что ещё можно сказать о Дурманове?

В детстве он ел плохо, потому что выделялось мало слюны. У его матери были разноцветные глаза. В шестом классе его побил пятиклассник. Он выучился на менеджера в Зооветеринарной академии. Его первой девушкой была цыганка, которая не умела гадать, петь и танцевать.

Позже Дурманов убил её. За неё заплатили больше, чем она стоила.

Что ещё? Когда Дурманов брился…

Вот черт… снова порезался.

— Валера!

Жена звала завтракать. Жену звали Полиной Леонтьевной.

— Сейчас, Полина Леонтьевна.

Давным-давно она преподавала ему русский язык и литературу. Она была самой красивой женщиной в школе. В неё влюблялись все ученики и все учителя. Увы, их любовь не была долгой. Лишь Дурманову удалось сохранить свои чувства.

Да — чувства. И плевать на разницу в возрасте. Плевать, что уже не будет детей.

Дурманов вытирается полотенцем. Я оставляю его в зеркале и иду на кухню.

— Вчера ты поздно вернулся.

— Работа…

— Работаешь на износ, Валера.

Полина Леонтьевна подозревает, что я не только страховой агент. Однако ей хватает благоразумия не соваться в мои дела.

— Гусейнов заходил.

— Кто?

— Участковый.

— И что ему надо?

Конечно, я знаю, что нужно Гусейнову. Мне тоже нужно задать ему кое-какие вопросы.

Я прокалываю вилкой глазунью и макаю хлеб, а Полина Леонтьевна нежно смотрит на меня. Её халатик распахнут.

Я протягиваю руку и мажу желтком её большую белую грудь.

— Сначала доешь!

Полина Леонтьевна смеется. Люблю, когда она так смеется. Интересно, будет ли она смеяться, когда услышит о Мажаре.

* * *

В опорном пункте «Ла-Рошель» капитана Гусейнова не оказалось.

— Выехал на место — сказал из-за монитора участковый Какулин.

Какулин изучал страницы потенциальных преступников в соцсетях. Он ещё не заработал на автомобиль, поэтому обходил свой участок виртуально.

— Когда выехал?

— Ну и вопросы у тебя, Валера.

Пришлось ехать к Гусейнову домой. У Гусейнова было много квартир, жен и детей, но я знал, что он живет один, далеко за городом, в доме, напичканном самой крутой техникой.

Уже через час я был в деревне. Прыгал по кочкам под музыку «Рэд Снэпэ», нюхал коровье дерьмо и давил тупых кур, которые сами бросались под колеса. Куры — не гуси, за них не наказывают.

У подножия особняка стоял «туарег»… Гости. На всякий случай я дал задний ход. Свернул на какой-то въезд «Щорса». В конце тупика сидела бабулька. Она поднялась и замахала костылями.