Цлый лсъ водорослей, едва перешедшихъ границу между неорганической и органической жизнью, волновался въ глубинныхъ теченіяхъ, похожій на свернувшійся яичный блокъ. Мняя свою форму отъ движенія воды, этотъ лсъ напоминалъ узоры, разрисованные морозомъ на стекл. Онъ тянулся безъ конца въ глубину, какъ громадный паркъ съ пожелтвшей листвой. Обитатели морского дна проползали на своихъ брюшкахъ, стараясь укрыться въ прохладныя и темныя мста, какъ бы стыдясь того, что они такъ отстали отъ другихъ на долгомъ пути къ солнцу и воздуху. Зарывшись въ ил, на дн лежала камбала. Лнивая и неподвижная, лишенная способности двигаться при помощи плавательнаго пузыря. Не имя стремленія даже ради собственной выгоды поискать пищу вокругъ себя, она ожидаетъ счастливаго случая, который приведётъ ей добычу къ самому рту. Изъ одной лни она лежитъ все на одномъ и томъ же боку. Оттого и глазамъ пришлось перебраться на правую сторону ея несиметричной головы. Вотъ налимъ выдвинулъ впередъ пару своихъ веселъ, напоминая собой первобытнаго устройства лодку съ опущенной кормой и поднятымъ носомъ; среди зелени виднется его причудливая голова; она высовывается на мгновеніе изъ ила и тотчасъ прячется снова. Потомъ, скатъ съ угловатой спиной, вытянулся кверху, какъ огромный носъ, разнюхивая, нтъ ли поблизости самки или ды; на мгновеніе онъ освщаетъ голубоватую воду своимъ розовымъ брюшкомъ, распространяя вокругъ себя слабое мерцаніе утренней зари; потомъ онъ снова накрпко присасывается къ камню въ ожиданіи того времени, когда милліоны лтъ принесутъ избавленіе всмъ отставшимъ на безконечномъ пути развитія.

Страшный морской ежъ весь олицетворенное бшенство, съ выраженіемъ ярости на покрытомъ иглами лиц. Его плавники превратились въ когти, приспособленные скоре для истязаній своей жертвы, чмъ для нападенія или защиты. Онъ нжится, лежа на боку, и ласкаетъ свое собственное тло слизистымъ хвостомъ. Выше, въ боле свтлой и теплой вод плаваетъ красивый, задумчивый окунь, пожалуй, самая характерная рыба Балтійскаго моря. Хорошо сложенный, плотный, хотя немного неуклюжій, какъ грузовая лодка, юнъ отличается своеобразной синевато-зеленой окраской Балтійскаго моря и натурой сверянина — немного философъ и отчасти пиратъ. Любознательный отшельникъ, обитатель мелкихъ водъ, окунь охотно спускается въ глубину на дно; бездльникъ, съ большими причудами, онъ по цлымъ часамъ простаиваетъ на одномъ мст у какого-нибудь камня, потомъ, какъ будто проснувшись, вдругъ бросается прочь. Тиранъ, по отношенію къ своимъ собратьямъ, онъ скоро длается ручнымъ и охотно возвращается на старое мсто; въ его внутренностяхъ находятъ себ пріютъ семь видовъ глистовъ.

Затмъ, орелъ моря, царица балтійскихъ рыбъ, стройная, какъ оснащенное судно, щука. Она любитъ солнце и какъ самая сильная, не боится яркихъ красокъ она высовываетъ носъ надъ поверхностью воды и засыпаетъ, нжась на солнц, мечтая о лугахъ, покрытыхъ цвтами, и березовыхъ рощахъ, гд ей никогда не суждено побывать; о возвышающемся надъ ея влажнымъ міромъ, прозрачномъ голубомъ купол, въ которомъ она задохлась бы, тогда какъ птицы такъ легко плаваютъ въ воздух на своихъ пушистыхъ плавникахъ. Теперь лодка хала межъ льдинъ. На дн по водорослямъ, какъ облако, скользила ея тнь.

Инспекторъ, уже въ продолженіе нсколькихъ часовъ тщетно искавшій чего-то, вынулъ, наконецъ, изъ воды зрительную трубку, вытеръ ее и сложилъ въ футляръ.

Потомъ онъ откинулся назадъ, закрывъ глаза рукой, какъ бы желая отдохнуть отъ массы впечатлній, и, казалось, погрузился въ дремоту. Черезъ нсколько минутъ онъ веллъ лоцману хать дальше.

Все утро поглощенный изслдованіемъ морской глубины, инспекторъ, казалось, только теперь обратилъ вниманіе на великолпную картину, развернувшуюся на поверхности моря.

Передъ лодкой, до того мста, гд скопились плавучія льдины, образуя полярный ландшафтъ разстилалась темно-голубая гладь воды.

Острова, бухты, проливы вырзывались ясно, какъ на карт. Гд ледъ взгромоздился на мели, тамъ образовались настоящія горы. Одна льдина взбиралась на другую, а на скалистыхъ островахъ нагромоздившійся ледъ вывелъ своды и гроты, выстроилъ башни, церковныя стны, казематы и бастіоны. Очарованіе этихъ формъ заключалось въ томъ, что он какъ будто были созданы могучей человческой рукой; он не были похожи на игру безсознательной природы, а, напротивъ наводили на мысли о работ человческаго духа въ продолженіе цлаго ряда историческихъ эпохъ.

Въ одномъ мст льдины сложились какъ циклоническія стны, или располагались террасами, какъ ассиро-греческіе храмы. Въ другомъ — удары волнъ образовали романскій сводъ или огромную арку, превратившуюся затмъ въ арабскій сводъ; а подъ сводомъ отъ совмстной работы солнечныхъ лучей и прибоя появились сталактиты и ячейки, какъ въ пчелиныхъ сотахъ. То вдругъ огромная цльная стна превращалась въ римскій водопроводъ, или выросталъ изъ массы льда настоящій средневковый замокъ съ полуразрушенными готическими арками и башнями.

Эта связь полярнаго ландшафта и исторической архитектуры рождала въ зрителяхъ своеобразное настроеніе, нарушаемое только оживленнымъ шумомъ птицъ, стаями летавшихъ надъ грудами плавучихъ льдинъ и надъ прозрачной синей водой.

Огромными стаями по сотн и боле штукъ, плыли гаги, отдыхавшія здсь въ ожиданіи таянія льдовъ въ Норланд. Невзрачныя бурыя самки, окруженныя нарядными красивыми самцами съ снжно-блой спиной, иногда поднимались надъ водой, хлопая крыльями и показывая черное, какъ уголь, брюшко. Гагары, плававшія меньшими стаями, съ пушистымъ брюшкомъ и зминой шеей, опускаясь на воду, раскрывали пестрыя, какъ шахматная доска, крылья. Шумныя стаи шилохвостовъ, черныхъ и блыхъ, то плавали, то взлетали вверхъ или ныряли; кружились стаи свистуновъ и морскихъ попугаевъ, летали отряды черныхъ, какъ уголь, турпановь, выдлявшихся своими султанами на спинкахъ среди массы нырковъ и крохалей; и надъ всми этими плавающими, порхающими полчищами птицъ, ведущими жизнь земноводныхъ, кружились чайки, избравшія себ стихіей воздухъ и пользующіяся водой только для рыбной ловли и купанья.

Въ это шумное рабочее общество затесалась одинокая ворона. Она сидла, притаившись, на камн и своей подозрительной окраской, низкимъ лбомъ, воровскими ухватками, своимъ типомъ преступника и грязнымъ, боящимся воды опереніемъ вызывала ненависть у всхъ трудолюбивыхъ птицъ, хорошо знавшихъ ее, какъ разорительницу гнздъ, пожирающую чужія яица.

Отъ всего этого пернатаго царства, потрясавшаго воздухъ своимъ крикомъ, надъ головами нмыхъ обитателей водъ распространялась цлая симфонія звуковъ: здсь слышались вс переходы отъ первой слабой попытки пресмыкающагося выразить свой гнвъ шипніемъ до гармонической музыки человческихъ инструментовъ. Вотъ гага шипитъ, какъ змя, когда самецъ хочетъ ее укусить и погрузить въ воду; тамъ крохалъ квакаетъ, какъ лягушка, пищатъ морскія ласточки, чайки подняли крикъ, похожій на дтскій плачъ, замурлыкали, какъ влюбленныя кошки, гагары. Но сильнй, выше всхъ и красиве звучала удивительная музыка шилохвостовъ; это еще не пніе, это скоре нечистое мажорное трезвучіе, какъ пастушьи рожки, когда они неполными аккордами безъ начала и конца вторятъ сигналамъ охотничьяго рога, — это напоминаніе о юныхъ годахъ человчества, о первыхъ временахъ пастушеской и охотничьей жизни.