Оба умолкли. Заметив подходящих шута, инквизитора и подеста, Альбани откланялся, Даноли же вздохнул. Чувствовалось, что ему тяжело — и вспоминать о случившемся, и думать о кошмарном видении.

— Вам уже лучше, ваше сиятельство? — любезно осведомился Портофино.

— Да… уже лучше. Это просто слабость… — Даноли опустил глаза. На самом деле чувствовал он себя неважно.

— Ваши пророческие видения, граф, являют собой весьма интересную болезнь, — проронил инквизитор, — но мне хотелось бы понять…

— Не нужно смеяться надо мной, — торопливо перебил Даноли, — я не волен над этим, и…

— …и мне хотелось бы понять, граф, — бас Портофино утвердил себя, перебив Альдобрандо, — кого вы видели в воде? Вы узнали этого человека? Четверть часа назад из канала нами был выловлен утопленник.

Даноли замер с полуоткрытым ртом, онемевший и побледневший. Утопленник?

Портофино терпеливо повторил:

— Вы сказали, что во рве — утопленник. Кто это был? Вы видели лицо?

Даноли стал странно напряжённым, прикрыл глаза и чуть побледнел.

— …Нет. Он всплыл вверх спиной. На нём сидели бесы. Но это был мужчина. Широкая спина, волосы тёмные, на макушке проплешина.

Шут и инквизитор переглянулись. Аурелиано Портофино про себя подумал, что всей этой чертовщине только и не хватало пророчеств, а в голове Грациано ди Грандони проскользнула мысль, что дружок Лелио, предположив, что убийством Верджилези дело не кончится, оказался прав.

Д'Альвелла же задал только один вопрос:

— И это, по-вашему, граф, тоже подлость?

Альдобрандо Даноли скользнул по начальнику тайной службы прозрачным взглядом светло-голубых глаз и уверенно кивнул. А Ладзаро Альмереджи только недоуменно переводил взгляд с подеста на Даноли, ничего не понимая.

В коридоре перед покоями герцога все разошлись: Даноли ушёл к себе, а Песте и Портофино направились в комнаты шута. Когда Ладзаро остался вдвоём с начальником тайной службы, лесничий поинтересовался, что имел в виду этот странный человек? Д'Альвелла не затруднился.

— Он говорит, что убийца — подлец, Ладзарино.

— Подлец? — Альмереджи неприятно царапнуло определение. — А откуда он знает? И почему Портофино верит ему? Да и вы, как я погляжу, тоже…

Подеста смерил подчинённого взглядом тяжёлым и задумчивым.

— В ночь, когда нашли Черубину, Даноли сказал, что это подлость — деяние чёрной души, явственное в проявлении и загадочное в определении. Душа испытывает ужас перед бездной зла в чужой душе… Где-то здесь, говорит, в этих коридорах ходит живой мертвец, существо с человеческим лицом, внутри которого ползают смрадные черви, набухает гной и тихо смеётся сатана…

Альмереджи почувствовал, как по телу пробежали противные мурашки.

— Сумасшедший.

— Не знаю, — безмятежно проронил д'Альвелла, — может быть. А тебя, Ладзарино, эти убийства не пугают?

Альмереджи оторопело уставился на подеста. Пожал плечами.

— Проделано всё, что и говорить, с умом и очень чисто. Комар носа не подточит. Но причём тут сатана?

— А, по-твоему, это пустяки? И ничуть тебе не страшно?

Ладзаро снова пронзил начальника изумлённым взглядом.

— Если понять, зачем он это делает — всё станет просто. А бояться? Чего?

Подеста почему-то тяжело вздохнул, чуть сгорбился, вздохнул и ничего не ответил Ладзаро Альмереджи, лишь проронил, что вечером и ночью его услуги ему не понадобятся.

Мессир Аурелиано Портофино был не очень наблюдателен — просто потому, что обычно был погружён дела Трибунала и молитву. Но это не означало, что он вообще ничего не замечал. Всё, что ему было нужно понять, инквизитор умел постигать моментально. Будучи для своего дружка Чумы не только сотрапезником, собеседником и собутыльником, но и духовником, Лелио считал Грациано лучшим из своих духовных детей: Грандони никогда не скрывал от него своих плотских искушений, не склонен был винить в своих согрешениях никого, кроме себя, верил истово.

На первой исповеди, пять лет назад, Грациано Грандони удивил Портофино, оказавшись телесно непорочным. Наблюдая за Песте в последующие годы, отец Аурелиано смутно чувствовал, что целомудрие его исповедника не ложное, но неправедное. Когда Аурелиано сказал ему об этом, Грандони в ответ окаменел, не опровергнув, но и не подтвердив сказанного. Теперь Портофино отметил, что его дружок весьма странно отозвался на его рассказ о Франческо Мантуанском, а уж упоминание о возможной блудной болезни Белончини и вовсе привело его в трепет. Чума боялся заразы, понял Портофино, боялся до животного ужаса. Однако вопросов дружку не задал, ибо это могло подождать. Он спросил совсем о другом.