В известном смысле у меня были основания для отказа: Энн-Мари как бы намекала (хотя она, скорее всего вслух стала бы это отрицать), что ее боль (от потери работы) и моя боль (от потери жизни) были равны и равнозначны. Они, однако, были даже не сравнимы — вот что я хотел объяснить ей. Только в другой раз.

Секс у нас получился нежный — такой, в котором все дышит любовью, но нет самой любви. Если бы между нами была любовь, секс мог бы быть более честным, менее нежным. Вместо я люблю тебя наши тела как бы говорили: Возможно, я когда-нибудь тебя полюблю. Каждый поцелуй содержал в себе некое обещание, и каждое прикосновение было авансом в счет будущих отношений.

В момент оргазма Энн-Мари вдруг начала всхлипывать, чего я раньше за ней не замечал. Эти всхлипывания не прекратились, даже когда она накинулась на мой член, поливая мне волосы на лобке слезами и отрываясь от работы губами и языком, чтобы вдохнуть воздуху. Я проявил достаточно жестокости, чтобы насладиться новизной ее поведения, и не просил, чтобы она остановилась.

Затем мы выбрались из постели, заказали пиццу и посмотрели по видео слезливую мелодраму из коллекции Энн-Мари. Это был ее вечер, целиком и без остатка. Я не собирался ничего менять или требовать удовольствия для себя. Создание для нее тихой зоны комфорта (пусть даже состоявшей из сплошных банальностей) приносило мне не меньшее наслаждение, чем когда я доводил ее языком до оргазма.

Оставшуюся часть вечера она в основном говорила мне спасибо, излучая благодарность всем телом из-под свободного кашемирового свитера. Спасибо за то, что ты здесь. Что ты — это ты. Что ты такой милый.

Настал подходящий момент, и я сказал ей о своей идее:

— Пока ты подыщешь что-то посерьезнее, у меня найдется для тебя работенка.

— Какая работенка?

— Помнишь, я рассказывал тебе о своем фильме…

— А где сценарий? Можно его почитать?

— Боюсь, большая его часть пока в моей голове. Но в ближайшее время я извлеку его оттуда и перенесу на бумагу. Затем мне хотелось бы отобрать несколько актеров — чтобы они почитали две-три сцены. Я с ними поработаю, чтобы сценарий обрел окончательную форму. Поможешь?

— С удовольствием, — ответила Энн-Мари, оживляясь. — Я всегда мечтала попробовать свои силы в кинобизнесе. Это может стать для меня идеальным вариантом.

— Я не хочу встречаться более чем с тремя-четырьмя лучшими кандидатами на каждую роль. Мы можем отсеять безнадежных претендентов еще на ранней стадии.

— Я понимаю.

— Я тебе заплачу, — сказал я. — Но ты должна будешь выполнять все мои указания.

— Все до единого, — передразнила меня Энн-Мари с сексуальной иронией. Энн-Мари очень точно пародировала меня, не так хорошо, как Лили, но все же вполне похоже.

— Работы будет не так уж и много: дать объявления, просмотреть заявки.

— Я, правда, возьмусь за эту работу с удовольствием. Это ведь вроде отбора моделей, так? Когда приходится пачками просматривать все эти мерзкие фотографии?

Совместными усилиями мы составили предварительный текст четырех объявлений. Вот как выглядело самое важное из них:

ТРЕБУЕТСЯ: молодой актер — юноша 16–18 лет на роль злодея в низкобюджетной короткометражке. Худощавый, темные волосы, привлекательная внешность. Опыт работы в кино не обязателен. Писать в «Лазарус продакшн», в письмо вложить резюме и черно-белую фотографию.

После этого мы дали адрес квартиры Энн-Мари. (Мы единодушно решили, что, если указать мой адрес, это привлечет к нашей затее ненужное внимание прессы.)

Энн-Мари пообещала, что уже на следующий день поместит объявления в самых известных изданиях для актеров: «Стэйдж энд скрин» и «Стэйдж».

Когда мы закончили, было уже поздно, поэтому я остался ночевать у Энн-Мари.

Мы оба плохо спали. Энн-Мари беспокоило мое присутствие в ее постели, а меня беспокоило ее беспокойство.

Я вспомнил, как спали мы с Лили — долгий глубокий сон по утрам в субботу и воскресенье: мы просыпались с рассветом только для того, чтобы напомнить друг другу, что можно вновь заснуть. С другой стороны, я не мог не вспомнить, как барахтался в бурном море ночных кошмаров Лили: как она ворочалась, как раскачивалась и шаталась под ней кровать, как мне приходилось обнимать ее, бить по щекам, успокаивать.

Все, чем я занимался с Энн-Мари, мысленно возвращало меня к Лили — думаю, Энн-Мари даже не подозревала, сколько воспоминаний пробуждало во мне наше общение. Это было все равно что открыть какую-то забытую папку в компьютере и обнаружить там еще сотню забытых файлов.

Лили сформировала мою модель общения с женщинами, наверное, на всю оставшуюся жизнь. Никогда больше эти самые важные в жизни отношения не откроют мне ничего нового, потрясающего, неповторимого.

Лили оставила после себя шрамы повсюду.