Генрих воспользовался ее отсутствием и заговорил с Митей о деле, которому придавал большое значение:

— Послушай, Митя, у меня есть для тебя предложение, от которого ты не должен отказываться, потому что это интересно и выгодно. Я уже говорил, что приглашаю специалистов из других стран. Почему бы тебе не приехать и не поработать у меня в клинике? Погоди, не перебивай, дай мне сказать все до конца. Это может быть не обязательно Майсен, ты волен работать и в Дрездене или…

— Чего попусту говорить, — все-таки перебил его Митя, — я же не уролог!

— Не спеши, выслушай. Мне нужны и общие хирурги, я не собираюсь зацикливаться на урологии. Это — моя специальность, но в новых клиниках будет и другое направление.

— А чего это ты, строгий и справедливый, говоришь об этом, когда мама на кухне? — съехидничала Танька.

«Она не только очаровательна, но и умна, тонко чувствует ситуацию», — подумал Генрих и ответил:

— Пусть папа сам скажет маме, это лучше, чем я стану втолковывать им обоим сразу. Поняла, Лиса Патрикеевна?

— Поняла, Седой Лис, — сказала Таня и слегка погладила его по седеющему виску.

Генрих с нежностью поглядел на нее. Митя перехватил его взгляд, встревожился почему-то и обещал подумать над предложением и поговорить с Сашенькой.

— Да, да, конечно. Обсудите все хорошенько, спешки нет. Сашенька у тебя умница и очень практичный человек в подобных вопросах. И учтите, что срок контракта ты можешь установить сам: на полгода, год или больше. Попробуешь, а там будет видно. Главное — наладь контакт со своим главным врачом.

— Шутишь? Как?

— Не знаю… Ну, напиши ему оду.

— Точно! — поддержала его Танька. — И опубликуй в «Медицинской газете»! Вот будет номер, умора!

— У меня есть еще одно важное дело, которое я хотел бы обсудить с тобой, посоветоваться…

Вернулась Сашенька с подносом, на котором звенели еще пустые чашки.

Генрих на минуту умолк, помогая ей освободить поднос, потом продолжил:

— Я должен купить для Петра Александровича другую квартиру, потому что из-за отсутствия лифта он сидит в четырех стенах, как арестант. Ты знаешь, Митя, скольким я ему обязан.

— Правильно, Ген, правильно, долги надо отдавать при жизни заимодавца.

— Я бы не стал так формулировать. Он мне более чем родной человек, я люблю его и отношусь к нему с огромной нежностью и уважением. — Генрих сделал паузу и добавил: — Так же, как и к вам, мои дорогие Ореховы.

Сашенька сразу же предложила одновременно с покупкой новой квартиры продать старую. Это значительно уменьшит расходы.

— Видишь, какая она практичная, — обратился Генрих к Мите, — а я об этом даже и не подумал. Полагаешь, она стоит каких-то денег?

— Жилье в Москве всегда стоит денег, — назидательно заметил Митя. — Только делай все через проверенную фирму, а то обдурят, облапошат за милую душу, это у нас сейчас очень распространенный бизнес, может быть, даже доходнее твоего.

— Я могу рассчитывать на твою помощь? — спросил Генрих.

— Что за вопрос? Разумеется. В понедельник и начнем, а то ведь ускачешь домой и не успеешь.

— Я останусь в Москве столько, сколько потребуется, чтобы все оформить и перевезти старика — ему одному с переездом не справиться, а ты тоже ведь не баклуши бьешь, знаю.

— Ты поразил меня сегодня своими поговорками в самое сердце! Собираешь их, что ли? — удивился Митя.

— Да нет, сам поражаюсь. Они сами вылезают откуда-то, из подсознания, наверное… не знаю, — пожал плечами Генрих.

Сидели почти до часу ночи. Разговорам не было конца. Когда Генрих стал прощаться, договорились, что завтра он приедет пораньше, чтобы привезти подарки, а потом они с Сашенькой отправятся на встречу.

— А ты разве не поедешь с нами? — спросил он Митю.

— Что мне там делать? У них тоска смертная — ни одного остряка, ни одного весельчака. Один был — и тот махнул на загнивающий Запад.

— Ну, знаешь! — только и смогла сказать Сашенька — так она была возмущена.

— Не стоит сердиться, — сказал примирительно Митя, — просто у вас с отъездом Генриха нет равных мне.

— Папик, не хвались так бесстыдно, скромность украшает человека.

— Твоему папику не нужны украшения, он и так красив, — с гордостью за друга заметил Генрих.

— Ты тоже очень красивый, — сказала Танька, откровенно любуясь им, — только ты… нет, не скромный, а… не знаю, как сказать… застенчивый, наверное… — И вдруг залилась краской.