Шрифт:
«Именно в эту ночь?» — удивился Дюрок.
«Я спрячу его на груди. И буду читать и перечитывать его тысячи раз. Который час теперь, мосье Дюрок?»
Дюрок извлек из кармана свой золотой хронометр и удивился. Было около часу ночи.
«Останьтесь до утра, мосье Дюрок, — попросила мадам, — не уходите».
«Мадам! — воскликнул шокированный адвокат. — Это крайне неудобно».
«У вас, наверное, много работы сегодня, мосье Дюрок?»
«Один бог знает сколько!» — прошептал Дюрок.
«Знаете что? — оживилась мадам. — Это единственная дверь из спальни. За ней — мой будуар. Поставьте этот секретер там, придвиньте его к двери, чтобы никто не мог войти сюда без вашего ведома, и работайте сколько вам нужно. Возьмите лампу и свечи. Прошу вас, — голос ее прозвучал почти умоляюще, — хотя бы ради Клодины, во имя нашей старой дружбы».
Мосье Дюрок все еще колебался.
«Она выжидает где-то поблизости, — продолжала мадам Тевенэ, прижимая бумаги к груди, — пусть! Я буду это читать, и читать, и обливаться слезами. Если мне захочется спать, — глаза ее лукаво блеснули, — я его спрячу. Не беспокойтесь. Не может же она проникнуть сквозь закрытые ставни и охраняемую дверь».
В конце концов адвокат уступил.
Он подвинул, письменный столик вплотную к дверным косякам, загородив дверь в спальню. Закрывая дверь, он увидел мадам уже в постели за зеленым пологом в тусклом свете свечи на столике у кровати.
Ну и ночка! Я так и вижу Дюрока за его секретером в этой комнатушке без воздуха и без часов, тиканье которых помогло бы скоротать ночь. Я вижу, как он снимает очки, чтобы протереть усталые глаза, как снова нагибается над бумагами и скрипит, скрипит, скрипит, пером в эти бесконечные ночные часы.
Он ничего не слышал, буквально ничего до пяти часов утра. Вот тогда он и услыхал крик, заставивший его похолодеть от ужаса, крик, похожий на мычание глухонемого.
Загороженная дверь не была заперта, и Дюрок тотчас же ворвался в спальню. Свеча на столике у кровати догорела, превратившись в крохотный кусочек воска, над которым едва теплился бледный синеватый огонек. Мадам лежала, вытянувшись в своем остроконечном ночном чепце. Пережитое вечером возбуждение, припадок раскаяния и в результате — паралич. Мосье Дюрок пытался расспросить ее, но тщетно: только глаза ее могли что-то сказать.
И тут Дюрок заметил, что завещание, которое она держала вечером, как фанатик распятие, исчезло.
«Где оно? — закричал он, забыв, что она уже не могла ответить. — Где завещание?»
Глаза мадам Тевенэ остановились на нем, затем взгляд их скользнул вниз, задержавшись на маленьком — не больше четырех дюймов — дешевом игрушечном зайце из розового плюша. Тут мадам снова взглянула на Дюрока, словно хотела подчеркнуть это. Затем глаза ее — на этот раз с тяжелым, мучительным усилием — повернулись к похожему на металлическую грелку, большому барометру, висевшему на стене возле двери. Три раза глаза ее повторили свой призыв, прежде чем пламя свечки в последний раз вспыхнуло и погасло. Завещание не было украдено, — сказал я. — Даже Иезавель не смогла бы проскользнуть сквозь закрытые ставни и дверь. Не было оно и спрятано, ведь ни один уголок в спальне не остался необысканным. И все же оно исчезло.
Я посмотрел на мистера Перли.
Выпитое бренди, как мне казалось, только успокаивало и укрепляло мои нервы. Но я бы не мог этого сказать о мистере Перли. Он слегка покраснел. Непонятное раздражение, вдруг отражавшееся в глазах и подмеченное мной еще раньше, теперь появлялось только в одном глазу, что придавало лицу его какую-то странную искривленность. Но он уже обрел прежнюю самоуверенность и хитренько улыбнулся в ответ.
Я стукнул по столу.
— Вы удостаиваете меня своим вниманием, мистер Перли?
— Какую песню пели сирены, — задумчиво сказал он, — под каким именем скрывался Ахилл среди женщин — загадки столь же необъяснимые. Для всех ли? [4]
— Для меня наверное! — воскликнул я. — И эта тоже.
Мистер Перли протянул руку, раздвинул пальцы и принялся рассматривать их с видом собственника вселенной.
— Немного времени прошло с тех пор, как я занимался такими пустяками, — заметил он. Глаза его приняли мечтательное выражение. — Кое-какую помощь я все-таки оказал префекту парижской полиции.
4
Автор имеет в виду упоминающихся в «Одиссее» сирен — сказочных птиц с женскими головами, губивших своим пением всех проплывавших мимо их острова. Ахилл, или Ахиллес, — один из главных героев «Илиады».
— Так вы француз? Я догадывался об этом. Помогали полиции? — обрадовался я и, поймав его горделивый взгляд, тут же добавил: — Как любитель, понятно?
— Понятно, — повторил он, и его тонкая рука — было бы жестоко сравнивать ее с клешней — протянулась через стол и схватила мою. Странные его глаза горели совсем близко. — Побольше деталей, — попросил он, — чуть больше, прошу вас. Например, об этой женщине. Как вы зовете ее — Иезавель?
— Она меня встретила у дверей дома.
— А потом?