— Значит, приближается похолодание, — сказал он, — а ведь для апреля сегодня было, пожалуй, жарко, даже знойно, а?

— Да, конечно.

— Вы сами сказали мне, — продолжал мистер Перли, рассматривая свои ногти, — что кровать была подвинута к камину так, что ноги больной почти упирались в его решетку. Предположим, что занавески у постели открыты. Мадам Тевенэ в ее сидячем положении смотрит вперед. Что она видит?

— Решетку! — воскликнул я. — Каминную решетку!

— Так. Мы уже знаем, что в комнате было жарко. А что было за решеткой камина?

— Неразожженный уголь.

— Именно. Что нужно для того, чтобы зажечь камин? Нужен уголь, нужны щепки и, кроме этого… что еще?

— Бумага! — крикнул я.

— В этой комнате, в шкафу, — произнес мистер Перли со своей снисходительной улыбочкой, — вы нашли вчерашний номер нью-йоркской «Сэн», смятый и запачканный, — заметьте, не запыленный, а запачканный. Для того чтобы разжечь огонь в камине, обычно и берут газеты. И эта газета с вечера была приспособлена для этой дели. Но что-то другое ночью заменило ее в камине. Вы сами обратили внимание на грязные руки мадам Тевенэ.

Мистер Перли допил бренди и еще более покраснел.

— Сэр! — повысил он голос. — Вы найдете завещание, смятое, с краями, торчащими из-под наваленного угля и дров. Если бы кто-нибудь и разбросал эту кучу, он нашел бы только листы грязной бумаги, повернутые исписанной стороной внутрь и ничем не напоминающие пропавшее завещание. Все это совершенно очевидно. Ну, а теперь идите.

— Идти? — глупо переспросил я.

— Идите, говорю! — закричал он, сверкнув глазами. — Иезавель не разжигала огонь в камине — в комнате было слишком жарко. Да и полицейские, торчавшие там целый день, не позволяли ничего трогать. Но как сейчас? Ведь глаза мадам Тевенэ предупреждали вас, что нельзя зажигать камина, иначе завещание погибнет.

— Вы подождете меня здесь? — спросил я.

— Да, да. И, может быть, вы принесете счастье бедной девочке, той самой… с больными легкими.

Выбежав на улицу, я заглянул в последний раз в открытую дверь: он все еще сидел, низко склонившись, нелепый и жалкий. А я помчался вперед, подхлестываемый надеждой и волнением, как взмахами кучерского бича. Но когда я достиг цели, надежда угасла.

Лохматый полисмен встретился мне на лестнице у подъезда.

— Мы уходим, мистер Лафайет, и не вернемся больше, — сказал он приветливо. — Старая миссис, как ее там, должно быть, действительно сожгла свое завещание на свечке. Пока!

Входная дверь была не заперта. Я пробежал по темному дому и ворвался в спальню.

Покойница все еще лежала в своей большой мрачной постели. Свечи почти догорели, на полу сиротливо лежал забытый ножик полицейского.

Иезавель стояла на коленях у камина с жестяным коробком Спичек в руках. Спичка вспыхнула голубым огоньком. Рука со спичкой протянулась к каминной решетке.

— Адский огонь в руках Иезавели! — засмеялся я.

И с такой силой оттолкнул ее от решетки, что она споткнулась о стул и упала. Здоровенные куски угля с грохотом разлетелись в стороны, подымая клубы черной пыли, когда я засунул руки в камин. За углем полетели щепки. А внизу я нашел, наконец, то, что искал. Смятые листы пергамента — бесспорное завещание покойной.

— Мосье Дюрок! — закричал я. — Мосье Дюрок!

Мы с тобой, Морис, умеющие взять в руки оружие, когда это нужно, можем не стыдиться слез. Признаюсь, что слезьг буквально ослепили меня. Я едва разглядел Дюрока, поспешившего на мой крик.

И, конечно, я не видел, как Иезавель втихомолку подняла нож полисмена. Я так и не заметил ничего до тех пор, пока она, подкравшись сзади, не ударила меня ножом в спину.

Успокойся, братец, теперь все уже в полном порядке. А в тот момент я даже не почувствовал боли. Я попросту предложил дрожащему от страха Дюроку вытащить этот нож. У него же я позаимствовал его вместительное пальто, чтобы скрыть следы крови. Я должен был спешить, спешить к маленькому столику под газовым рожком.

По дороге туда я тщательно обдумал свой план. Мистер Перли был, несомненно, чужим в этой стране и, видимо, сильно нуждался. Но мы же с тобой не нищие. И при всей его чудовищной гордости он, возможно, не отказался бы (за такую-то заслугу!) от суммы, которая не разорит нас, но позволит ему безбедно прожить до конца дней своих.

Я ворвался в салун и поспешил к стойке. Но тут же остановился. Столик у колонны под газовым рожком был пуст.

Не помню, как долго я простоял так. Рубашка, взмокшая от крови, прилипла к адвокатскому пальто. Тут я заметил обращенный на меня взгляд круглолицего бармена с золотым зубом. В знак уважения он даже вышел навстречу мне из-за стойки.

— Где джентльмен, который сидел за этим столом?

Мой голос прозвучал так хрипло и странно, что бармен смутился. Он решил, что я разгневан.

— Не беспокойтесь, мосье, — воскликнул он, — с этим все улажено. Мы выбросили отсюда этого пьяницу.

— Вы выбросили…

— Прямо в канаву. Он так и пополз на карачках, даже встать не мог. — Самодовольное лицо бармена так и сияло. — Заказал бутылку лучшего бренди и не мог заплатить! — Лицо его вдруг изменилось. — Господи боже, мосье, да что случилось?