Защищаясь, Годунов пошел на решительные меры. Был сослан на Белозеро Иван Петрович Шуйский и там задушен угарным газом. Андрей Щелкалов попал под царскую опалу. Нагие были раскиданы по глухим провинциям. Александру Нагому было запрещено без царского указа 'покидать Царевококшайск.

Архиепископ Казани Гермоген приехал в Москву в самое тревожное врем?. Патриарх принял его ласково — в былое время они оба были ярыми защитниками опричнины, злобный дух жестоких времен жил в них обоих до сих пор. Иов помимо Бориса свел владыку с богобоязненным царем, и Гермоген нарисовал Федору мрачную картину упадка веры в Казанской епархии.

Царя привезли в патриаршьи палаты в то время, когда Ирина и Годунов и в самом деле были в ссоре с Федором. Гермоген начал докладывать о делах епархии:

— Великий государь мой! Посылаемый в казанские пределы, и памятуя наказ твой и святейшего патриарха, я оглядел многия места и нашед там великое порушение вере нашей. Был я в уездах казанских и свияжских, был во степях калмыцких, тако ж посетил кокшайские места. И всюду узрел греховодие многое. Живут там новокрещены вместе с татарами, чувашами, черемисами и вотяками, едят и пьют с ними, к церквам божьим не приходят, кре-

стов на себе не носят, в домах образов и крестов не держат, попов не призывают, отцов духовных не имеют; обвенчавшись в церкви, перевенчиваются у попов татарских, едят скоромное в посты, живут мимо своих жен с пленницами.

— Ну, а наши попы, которые там, что они делают? •

— Государь мой великий! Да что там какие-то попы, когда я сам к вере истинной их призывал и получал токмо одни насмешки. Многие русские люди от христианской ве^-ры отстали, а те, которые в нашу веру приведены, в ней не утвердились, потому что живут с неверными вместе, от церквей далеко. Будучи в Царевококшайском уезде, прознал я, государь мой, что тамошний настоятель отец Иоахим сплошь к рядом венчает русских православных мужей на инородных жонках, кровь русскую и породу ухудшая. Жонки те ведут своих православных мужей в язычески капища, от веры истинной отрывают. И посему, заключая браки с инородцами, мы не столько приобретаем, сколько теряем. Мало того, тот поп царевококшайский привечает к церкви и крепости люд разбойный, мятежный. И верховодит этими бунтовщиками, как и прежде, атаман Илейка Кузнецов, на коего указ государев был. Я хотел было наложить на того священника епитимью, но он сказал, что государыне-матушке известен...

— Да, да, — подтвердил царь, — я того подвижника помню. Но если он неладное творит, ты его, владыка, накажи.

— Его сана лишить надобно! — воскликнул Иов. — Мыслимо ли дело — бунтовщиков прикрывать?! А Илейку— в чепи! Бунтовщиков — на плаху!

— Ты, Иов, сан святейшего носишь, ты милосердным должен быть, — царь покачал головой. — А разбойникам, я помню, прощение подписывал. Подвижника тоже сана лишать не надобно. У нас и так в тех местах попов мало, а вы...

— Строгость, великий государь, нужнаГ— воскликнул Гермоген. — Инако растрясут нашу православную веру по капищам да по мечетям.

—- Не спорю, строгость нужна. Но не к служителям церкви, а к инородцам новокрещеным. Их надобно в слободы собирать, от неверных отделить, яко овец от козлищ... Ты, святейший, грамоту на этот счет заготовь, а я подпишу.

Браки русских с иноверцами расторгнуть бы надо, государь? — предложил Гермоген.

— Это с патриархом, с патриархом решай. Я зело ус-тал. Возок велите подать.

На второй день Иов был у царя с грамотой для епархии и для воевод. В ней было сказано:

«...Воеводе казанскому не мешкая переписать всех новокрещен, устроить им слободу от города на лучной выстрел, с церквой и полным причтом; кто из них не захочет переселиться и ставить себе двор на слободе, тех в тюрьму сажать либо брать на поруки. Дать тем слободам сына боярского доброго и приказать ему там делами ведать, беречь, чтобы новокрещены христианскую веру держали крепко, женились бы русские люди только на русских; которые не станут христианскую веру крепко держать, тех смирять, в тюрьму сажать, в железа, в цепи, бить, а других отсылать к владыке, чтобы налагал епитимью. Все мечети, капища языческие посметать и вконец их извести».

Прослушав чтение грамоты, царица Ирина сказала:

— Грамоту эту, Федя, надо переиначить. Женитьбу русских на новокрещенных жонках надо одобрить, а не запрещать. Сия мера ненависть инородцев к нам ослабит, приведет к истинной вере множество людей...

— Прости, государыня, но жонки инородные разведут русских людей по капищам своим, по мечетям, — сказал Иов.— И тут мы не найдем, а потеряем.

— Ты, святейший Иов, сам написал — капища и мече-ти срыть и посметать. Куда же разводить они станут? Надо написать так: «...новокрещены женились бы у русских людей в церквах, дочерей своих выдавали за русских же...»

— Воля твоя, государь, перепишу. Может, в этом зерно истины есть.

V

Гермоген возвратился в Казань недовольный. Царская грамота хоть и развязала ему руки в борьбе с иноверием, однако, настаивать на своих угрозах царевококшайскому священнику он не мог. Лишать Ешку звания настоятеля храма царь запретил, расторгать браки тоже было нельзя, грамота царя говорила как раз обратное. О наказании бывших ватажников не могло быть и речи, поскольку Федор подтвердил указ о прощении.

И тогда хитрый и упрямый Гермоген решил настоять на своем, но по-иному. Узнав о ненависти Нагих к Годуновым, владыка все надежды по этому замыслу возложил на воеводу Алексашку Нагого, которому именно Годунов и Ирина запретили появляться в Москве. Теперь для Нагого царегородское сидение стало явной ссылкой. Гермоген написал воеводе в Царевококшайск пространное письмо, представив Ешку как ярого сторонника Ирины и Годунова. Затем выложил все вины его, в том числе венчание русских на черемисках, сокрытие беглых и много другой хулы, при этом не забыл упомянуть, что деяниями отца Иоахима зело недоволен патриарх Иов, . и попа спасло только заступничество Ирины и Бориса. Царскую грамоту в Казани владыка подзадержал. Пока ее переписывали да ждали оказии дл’я пересылки, прошло много времени. А свое письмо Гермоген послал сразу с посыльным. Князь-воевода Нагой тоже сообразил: этим попом можно крепко насолить Годуновым. Он сначала позвдл к себе Звягу и Дениску и предложил им освободиться от инородных жен. При этом показал письмо Гермогена, где тот ссылался на недовольство патриарха. Затем он велел переписать всех работных людей, которые ранее были в бегах, и не велел им никуда без ведома воеводы уходить. Ешке приказал более русских на местных девках не женить.

Все ватажники, да и сам Илейка, зачесали в затылках. Неужели опять придется в нети убегать? Айвика и Кунави плакали, Дениска и Звяга матюкались. Ешка всем твердил одно: вас соединил в браке не я, а сам господь-бог, и толь-ко он может разъединить. На что Илейка ответил:

— Бог-то бог, да и сам не будь плох. Все мы тут в руках йоеводы. А если против тебя, отче, да против нас и Гермоген-владыка, да еще и патриарх, то никакая царица нас не спасет. Ты же сам, отче, говаривал — царь слаб, Годуновы боярами ненавидимы. Не дай бог, что там в Москве случится, по нам больно ударить может.