Отлавливали нас очень просто: накидывали тебе на шею петлю, как бродячей собаке и готово…

Сидишь себе преспокойно с протянутой рукой где-нибудь в уголке, вдруг, откуда ни возьмись, появляется тип, хватает тебя за шею, следом подлетает голубой фургон и тебя швыряют внутрь.

Рамиро так попытались отловить на выходе из кинотеатра, но он выхватил нож и полоснул по руке тому типу, ну тот его и отпустил сразу.

Рамиро был быстрый с ножом. Очень быстрый! Всегда носил его спрятанным вот здесь, на запястье, в рукаве и если что… раз и дело сделано.

К сожалению горячей ванны, новой одежды и тысячи песо нам хватило ненадолго, и вскоре мы опять превратились в уличных «гаминов» самого низшего пошиба.

Следует отметить, что и среди «гаминов» были определенные различия, своего рода касты. Одно дело быть «гамином», когда у тебя имеются мать или отец, пусть и живущие в трущобах, другое дело, когда у тебя нет никого.

Если тебя ловили и ты мог доказать, что где-то у тебя есть «крыша над головой» и какие-нибудь родственники, кто мог бы нести ответственность за тебя, то такого мальчишку, как правило, отпускали. Накостыляют ему, конечно, как следует, но, всё равно, отпускали. Для нас же с Рамиро, кто все время бродил «на свободе» без постоянной работы, ночуя где придется, все заканчивалось колонией или пулей в затылок… или, как в случае с Рикардито Плешивым, под колесами автомобиля.

Поговаривают, что в Рио-де-Жанейро, где все так любят статистику и точные цифры, в прошлом году было убито четыреста сорок детей младше четырнадцати лет, имевшие нездоровую привычку бродить по улицам, выпрашивая милостыню. Но я вас уверяю, если когда-нибудь кому-нибудь придет в голову подсчитать, что творилось здесь, в Боготе, то та цифра покажется просто смешной.

Шесть из каждых десяти детей в Бразилии гибнут насильственно смертью. Шесть из десяти! Как вам это нравится? А что касается нас, так то абсолютно точно – мы обошли бразильцев по этим горьким цифрам.

Нашему народу нравится рожать детей, но совсем не нравится их растить и воспитывать.

Может быть, когда-нибудь это пройдет и все изменится. Кто знает… Может быть нас переучат…

Сомневаюсь, что рассказывая историю моей жизни, кто-то изменится хотя бы в малейшей степени. Это все равно, что слушать историю негра и ожидать, как кто-то из его дальних родственников превратится в белого.

Всё это у нас в крови, всё это сидит глубоко под нашей шкурой.

Проще наделать детей, бросить их, чтобы кто-то другой занимался их воспитанием, «ставил на ноги», и так было всегда, и так оно и будет, ничего не изменится.

Как-то утром мы обнаружил труп одного хромоного мальчишки. Труп оставили в кустах, в парке. Глядя на него, мы поняли, что «лепешка» начинает подгорать со всех сторон и очень быстро.

Руки у его были скручены за спиной проволокой, проволока впилась в кожу до самой кости, а на горле был такой глубокий разрез, что голова чудом держалась на плечах.

И был он меньше и моложе нас. Понимаете, что это значило?

Значительно моложе, к тому же хромой, от него и вреда никакого не могло быть, но, тем не менее, вот он, лежит с широко открытыми глазами, взгляд устремлен на цветочки, порхающих вокруг бабочек и мертвее мертвого, мертвее столетнего старика.

С таким же успехом здесь могли оказаться и мы с Рамиро, поскольку позапрошлым вечером точно также бродили в этой части парка.

Тяжело это, я вам скажу, сидеть вот так на траве, рассматривать труп и видеть то, каким мог бы быть твой конец, если совершишь какую-нибудь оплошность или поведешь себя не достаточно осторожно.

Особенно тяжело это, когда тебе исполнилось едва ли двенадцать лет, и не понимаешь: по какой такой причине кто-то сотворил весь этот ужас.

Вот и дожив до своих лет, я этого всё равно не понимаю. Поверьте, но тем утром, сидя напротив трупа, над которым уже начали виться мухи, я испытал самые тяжелые, самые горькие чувств.

Мы сидели и не знали что нам теперь делать. Мимо проходил охранник. Мы позвали его. Тот охранник был хорошим человеком, настолько хорошим, что его стошнило, при виде всего этого ужаса, а нас нет…

Потом он посоветовал нам идти по домам, а когда понял, что никакого дома у нас нет и в помине, то посмотрел на нас с такой грустью и тут я осознал, что он искренне сочувствовал нам.

– Подыщите себе какой-нибудь дом, – сказал он, – найдите или уходите из этого проклятого города… Вы ведь еще дети!

Вы знаете, если все, включая охранника, демонстрирует полное бессилие, то это …пугает, это страшно, особенно когда на кону стоит твоя жизнь. И было совершенно очевидно, тот человек уже смирился с мыслью, что некие силы, действующие помимо его воли, его контроля, всерьез взялись за искоренение такой «социальной язвы», как «гамины» и уже ни пред чем не отступятся.

В соответствии со словарем, «язва» – это видимый след, видимое последствие некой болезни человека.

Предположим, что «социальная язва» также есть видимый след болезни, но в этом случае общества.