— Это из Гиляровского, матушка! — улыбнулся Флавиан. — Был такой русский писатель в конце девятнадцатого — начале двадцатого века, он о старой Москве книгу уникальную написал, так и называется: «Москва и москвичи».

В ней он, в частности, описывает трактир купца Тестова, в котором для богатых посетителей особым образом выращивали поросят — выпаивали цельным молоком и содержали так, чтобы каждая ножка была в отдельном стойлице, «чтобы с жирку не сбрыкнул».

— Кажется, поняла! — по-детски непринуждённо засмеялась матушка. — У Алексея прекрасное чувство юмора.

— Каюсь, грешен! — я смиренно потупил очи. — Но если я, матушка, ему «язвой в плоть» не буду, так он даже свои таблетки пить перестанет. И всё — «со святыми упокой» и «вечная память»! А мы, все его духовные чада, сиротами станем. Я слишком большой эгоист, чтобы его вот так взять и в рай отпустить, хотя, может, его там и заждались уже.

За окном раздался деревянный перестук в «талантос» — очевидно, после полунощницы начиналась утреня.

— Вы пойдёте на утреню, — вставая, спросила матушка Феодора, — или с дороги отдохнёте в архондарике до литургии?

— Мы пойдём на утреню, матушка! — тоже вставая, отозвался Флавиан.

— Мы с вами сможем побеседовать после богослужения и трапезы, если вы захотите! — улыбнулась герондисса.

— Благословите, матушка, мы хотим! — поклонился Флавиан.

***

Туман почти полностью рассеялся, пока мы знакомились в архондарике с герондиссой. В окне засветлело и, когда мы вышли на улицу вслед за матушкой Феодорой, шагах в сорока от двери показались очертания небольшого византийского храма, явно древнего, со сложенными из крупных камней стенами. Мы с Флавианом остановились, оглядывая окружающий пейзаж.

С западной стороны, с которой храм был нам виден от крыльца архондарика, к нему было пристроено широкое крыльцо, разделённое на три арки: более узкую центральную, за которой располагалась входная дверь в само здание церкви и над которой возвышалась простая, но стройная и изящная в своей простоте двухъярусная колокольня, и две более широкие боковые.

В левой арке висели массивное деревянное било и состоящее из двух полусогнутых полос металлическое.

В правой, за тонкой стеклянной перегородкой, защищающей от ветра и косого дождя, стоял круглый греческий подсвечник с песком и аналой с лежащей на нём иконой святого великомученика Георгия Победоносца.

Слева от храма стояло недостроенное вытянутое одноэтажное здание, ещё дальше за ним поднималась в небо вершина горы с заметным квадратиком то ли домика, то ли часовни на самом верху.

— Смотри, отче! — показал я на него Флавиану, — прямо Афон с храмом Преображения на вершине!

— Мы так и называем эту гору между собой, нашим Афоном! — подтвердила по-русски монахиня, вышедшая вместе с нами из дверей архондарика.

Мы повернулись к ней. На монахине был видавший виды подрясник с надетым сверху большим рабочим фартуком, апостольник и очки, лицо широко улыбалось.

— Вы русская, матушка? — спросил я её несколько бесцеремонно.

— Я из России, а по происхождению — из русских немцев с Поволжья, — так же улыбаясь, совершенно без смущения ответила монахиня. — Поэтому старец, когда постригал меня в схиму, дал мне имя Германика.

— В схиму! — удивился я, видя, что ей трудно дать на вид более сорока лет. — А вы давно в этом монастыре? Вы сюда приехали ещё мирянкой или уже монахиней?

— Я здесь около восьми лет, приехала сюда монахиней, отставной игуменией, — с той же улыбкой ответила она.

— Игуменией?! — в один голос удивились мы с Флавианом.

— Ну да, — спокойно подтвердила мать Германика. — Нас здесь две бывших русских игумении, я и мать Херувима.

— Но как же вы оказались здесь? — не вытерпел я. — И почему вас отстранили от руководства монастырями?

— Нас никто не отстранял, — рассмеялась мать Германика. — Мы с матерью Херувимой сами подали прошения об освобождении нас от игуменской должности и о переходе в клир Элладской Церкви. Епархиальное начальство поняло наши мотивы и удовлетворило эти прошения! Мы официально перешли из клира Русской Православной Церкви в клир греческой, с сохранением монашеского звания.

— Но почему? — продолжали недоумевать мы с Флавианом.

— Потому что мы поняли, что невозможно дать другому то, чего не имеешь сам. Невозможно быть матерью сестрам и духовной наставницей, если ты сама ещё не понимаешь, что такое монашеская духовная жизнь, и не умеешь ею жить. Если ты не получила от опытного наставника живого опыта молитвы и борьбы с помыслами, если не видишь перед собой примера уже стяжавших благодать и находящихся в истинном послушании!

— А разве бывает «не истинное послушание» у монаха? — прервал её я.