Она направилась в Институт изящных искусств и поднялась в залу, где выставлен был Уистлер.

В этот день в зале никого не было, кроме хорошо одетой девушки в горжетке голубого песца и маленькой серой шляпке с пером. Она внимательно разглядывала портрет Мане. Заинтересованная ею Элинор делала вид, что смотрит на Уистлера, но при первом удобном случае переводила глаза на девушку. Скоро ода поймала себя на том, что стоит рядом с пей и тоже разглядывает портрет Мане. Вдруг их глаза встретились. У девушки были широко расставленные светло-карие миндалевидные глаза.

– По-моему, нет в мире художника лучше Мане, - задорно сказала она, словно вызывая кого-то на спор.

– Да, он прекрасный художник, - сказала Элинор, стараясь подавить невольную дрожь в голосе.
– Я люблю эту картину.

– А вы знаете, это ведь не самого Мане, это писал Латур, - сказала девушка.

– О да, как же, - сказала Элинор.

Они помолчали. Элинор боялась, что на этом разговор и кончится, по девушка спросила:

– А какие еще картины вам нравятся?

Элинор внимательно посмотрела на Уистлера 100 , потом медленно промолвила:

– Я люблю Уистлера и Коро.

– Я тоже, но Милле я ставлю выше. Он такой круглый и теплый... А вы когда-нибудь бывали в Барбизоне?

Элинор и понятия не имела, что такое Барбизон, но сказала:

– Нет, до мне очень бы хотелось.

Они опять помолчали.

– Но только Милле, по-моему, грубоват, вы не находите?
– отважилась наконец Элинор.

– Это вы о той репродукции "Анжелюса"? Я просто не выношу этих религиозных настроений в живописи. А вы как?

Элинор не знала, что ей ответить, поэтому она кивнула головой и сказала:

– Мне так нравится Уистлер: когда долго разглядываешь его и потом посмотришь в окно, все вокруг кажется нарисованным пастелью, словно на его картинах.

– Знаете что, - сказала девушка, взглянув на часики в своей сумке. Мне надо домой только к шести. Почему бы нам с вами не выпить чаю? Я знаю тут недалеко одну немецкую кондитерскую, где очень хороший чай. Домой мае надо только к шести, и мы с вами славно поболтаем. Вам не кажется неприличным такое предложение? Да впрочем, я люблю нарушать приличия. А вы как? Вам не бывает противен Чикаго?

Ну конечно, Элинор противны были и Чикаго, и обывательские приличия, и все прочее. Они отправились в кондитерскую и пили там чай, и девушка в сером, которую ввали Эвелин Хэтчинс, пила чай с лимоном. Элинор много болтала и смешила свою собеседницу. По ее рассказам, как-то получалось, что отец ее художник, живет во Флоренции, и она не видела его с раннего детства, что мать ее развелась и вторично вышла замуж за дельца, акционера фирмы "Армор и Кo", и что теперь мать умерла и у нее остались только родственники в Лейк-Форест, что сама она учится в Институте изящных искусств, но предполагает бросить его, потому что занятия ей ничего не дают, что жизнь в Чикаго для нее невыносима и она думает перебраться в Восточные штаты.

– Но почему бы вам не поехать во Флоренцию и не поселиться с отцом? спросила Эвелин Хэтчинс.

– Я, может быть, так и сделаю, когда представится возможность, сказала Элинор.

– А у меня никогда не будет этой возможности, - сказала Эвелин.
– Мой отец небогат. Он пастор... Давайте-вместе поедем во Флоренцию, навестим вашего отца. Если мы к нему явимся, не может он нас выкинуть на улицу.

– Да, мне очень бы хотелось к нему съездить.

– Ну, мне пора домой. Кстати, где вы живете? Давайте сговоримся на завтра и вместе осмотрим всю галерею.

– Боюсь, что завтра я буду занята.

– Так приходите как-нибудь к нам поужинать. Я спрошу маму, когда можно будет вас позвать. Такая редкость - встретить девушку, с которой можно поговорить. Мы живем на бульваре Дрексель. Вот моя карточка. Я вам пошлю открытку, и вы непременно приходите. Придете?

– С удовольствием, только не раньше семи. Видите ли, я среди дня бываю занята всю неделю, а в воскресенье я обычно езжу навещать родственников.

– В Лейк-Форест?

– Да... А когда я в городе, я останавливаюсь в Муди-хаус, знаете, это общежитие ХСЖМ 101 , там все очень просто, по-плебейски, но удобно... Я вам запишу адрес на этой карточке.

На карточке стояло: "Миссис Лэнг, Импортное кружево и художественные вышивки". Она написала адрес, вымарала надпись на обороте и передала карточку Эвелин.

– Вот и чудесно, - сказала та.
– Я черкну вам открытку сегодня же вечером, но только вы непременно придите.

Элинор довела ее до трамвая и медленно пошла по улице. От ее недомогания не осталось и следа, но теперь, когда ее новая знакомая ушла, Элинор, теряясь в праздной сутолоке вечерних улиц, почувствовала себя несчастной, дурно одетой и одинокой.