Шрифт:
Штейнмецу под угрозой тюрьмы пришлось бежать в Цюрих; там его математические способности поразили всех профессоров политехникума;
но в Европе восьмидесятых годов не находилось места для бедного немецкого студента с горбом на спине и большой головой, полной математических символов и догадок об электричестве, этой математике претворенной в силу
да притом и социалиста.
Вместе с приятелем датчанином он отплыл в Америку палубным пассажиром старого парохода французской линии "La Champagne",
жил сначала в Бруклине, потом перебрался в Йонкерс, где получил работу на 12 долларов в неделю у Рудольфа Эйчмайера, германского эмигранта 48-го года, изобретателя и электрика и владельца фабрики, где он изготовлял шляпные машины и электрогенераторы.
В Йонкерсе он разработал Третий закон гармонических колебаний
и закон гистерезиса, который в одной формуле обобщает отношения между теплоемкостью металла, его плотностью и частотой колебаний при перемещении полюсов электромагнита под влиянием переменного тока.
Именно Штейнмецов закон гистерезиса породил трансформаторы, притаившиеся в небольших ящичках или островерхих будках по всем линиям высокого напряжения. Математические формулы закона Штейнмеца - это единая модель для всех трансформаторов мира.
В 1892-м, когда Эйчмайер продал свое дело корпорации, впоследствии известной как "Дженерал электрик", Штейнмец был включен в контракт заодно с прочей ценной аппаратурой. Всю жизнь Штейнмец был одной из частей электрической аппаратуры компании "Дженерал электрик".
Сначала его лаборатория помещалась в Линне, потом ее перевели вместе с маленьким горбуном в город электричества - Скенектади.
"Дженерал электрик" потакала ему, позволяла ему быть социалистом, строить оранжерею, где при свете ртутных ламп он выращивал кактусы, держать аллигаторов, говорящих ворон и его любимицу гигантскую ящерицу гилу и рекламный отдел компании распускал небылицы о чародее, колдуне, владеющем силой, перед которой открываются двери пещеры Али-Бабы;
Штейнмец набрасывал формулу на манжете и наутро вырастала тысяча новых силовых станций и динамо заводили песнь о долларах и молчание трансформаторов говорило о долларах,
а рекламный отдел компании каждое воскресенье дудел в уши американской публики новые небылицы и Штейнмец стал салонным магом и волшебником,
который устраивал в своей лаборатории игрушечные грозы и заставлял игрушечные поезда ходить точно по расписанию и замораживал мясо в холодильнике и изобретал лампы для салонов и для больших маяков, для прожекторов и для световых сигналов, которые указывают ночью путь самолетам к Чикаго, Нью-Йорку, Сан-Луису и Лос-Анджелесу,
и ему позволяли быть социалистом и верить что человеческое общества можно совершенствовать как усовершенствуется динамо и ему позволяли быть социалистом потому что все ученые такие чудаки и ему позволяли быть германофилом и письменно предлагать свои услуги Ленину потому что математики такие непрактичные, они создают формулы на основе которых можно построить силовые станции, заводы, метрополитены, свет, воздух, тепло, солнечные лучи, но не человеческие отношения, которые отражаются на доходах акционеров и жалованье директоров.
Штейнмец был маг и волшебник и он разговаривал с Эдисоном, выстукивая азбуку Морзе на колене у Эдисона
потому что Эдисон был совершенно глух;
и он ездил на Запад
и произносил речи, которых никто не понимал
и в железнодорожном вагоне он беседовал с Брайаном о боге
а когда они с Эйнштейном
встретились лицом к лицу
репортеры окружили их тесным кольцом
но не могли понять ни слова
из того, о чем они говорили.
И Штейнмец был самой ценной частью аппаратуры "Дженерал электрик"
пока он не износился и не умер.
КАМЕРА-ОБСКУРА (25)
Те весенние ночи колеса трамваев скрежещут со скрипом и грохочут расхлябанные оси на крутых заворотах Гарвард-сквера.
Пыль висит в мутном сиянии дуговых фонарей всю ночь до рассвета.
Не могу заснуть. Не хватает духа вырваться из-под стеклянного колпака 134 .
Четыре года под эфирной маской: дышите глубже, спокойнее, вот так, будьте паинькой. Раз два три четыре пять шесть. Получай хорошие отметки по некоторым предметам но не будь зубрилой, интересуйся литературой но оставайся джентльменом, не показывайся в обществе евреев и социалистов, приятно улыбайся всем проходящим по университетскому двору и все приятные знакомства пригодятся тебе в дальнейшей жизни.
134. Скрепляющий "42-ю параллель" и "1919" образ воздушного колокола в данном случае олицетворяет жизнь Гарварда, одного из старейших университетов Америки, близ Бостона. Из-под стеклянного колпака выкачан воздух живой действительности, и туда нагнетают псевдокультуру и банальные истины, которые пригодятся в "дальнейшей жизни".
Динамика внешней жизни, материально воплощенная в скрежете трамваев, шуме порта и в отголоске рабочей демонстрации, проходит мимо застойного кризиса сознания, напряженного, кипучего и доходящего до взрыва. Пробуждение критического восприятия действительности отражено в ряде литературных аналогий. Дос Пассос отталкивается от "экзотического и эстетского вздора", подсказанного "томиком Уайльда". Он по какой-то линии сближает себя с Михелем Крафтом (дедом Жана Кристофа), с Микеланджело, с Фаустом из трагедии Марло. Его роднят с ними: бесплодные порывы беспокойного неудачника Крафта (о котором Ромен Роллан пишет: "Ни в чем не удавалось ему быть вполне самим собой. Такая жажда независимости, а на деле робкая покорность. Искреннее стремление к свободе духа и неспособность освободиться от предрассудков. Страсть к героизму, несокрушимое мужество и наряду с ними - непреодолимая застенчивость"); подавленное неистовство Микеланджело, на всю жизнь прикованного к работе над постылой гробницей папы Юлия; мятежное богоборчество доктора Фауста из трагедии Марло.
Пример бывшего гарвардского студента Джона Рида показывает ему путь к Марксу, но для него Маркс пока еще только грозное имя, которым можно ошеломить профессоров. Он мечтает быть новым Свифтом, оружием которого желчным смехом - можно сшибить признанные академические репутации всех Гриноу, словно мишени-болванчики в тире. Он готов последовать примеру французского писателя Рембо, творчество которого - пощечина традиционному искусству, а жизнь - протест против традиционного уклада, лишь бы избавиться от всех Гриноу, от дистиллированной пустоты университетского воздушного колокола, от плоских заповедей университетской рутины.
Сиди вглядываясь в сумерки приятнейших четырех лет своей жизни,
стынь от культуры словно забытая между благовонной курильницей и томиком Оскара Уайльда чашка чаю остывшего и некрепкого как ситро в буфете общедоступных концертов в Симфони-холле.
Четыре года я Михель Кристоф не знал что можно сделать то чего хотел ты Микеланджело, что можно сказать
Маркс
всем профессорам, что можно мне маленькому Свифту сшибить всех Гриноусов 135 в тире,
135. Гриноу - фамилия целого ряда американских деятелей, мало чем замечательных, но весьма чтимых в Америке. Среди них - профессор истории американской литературы и языка Честер Нойз Гриноу, декан Гарвардского университета с 1921 по 1927 г.; филолог Аллан Гриноу, два скульптора Гриноу: Горацио (1805-1852) и Ричард Солтстол (1819-1904).