– Пойдем куда-нибудь поесть... Жаль, что я не больно шикарен. Мы, понимаешь, растеряли все пожитки, когда наскочили на подводную лодку.

– Неужели вас снова взорвали?

Джо засмеялся.

– А как же, у самого Кейп-Рэйс. Да. Это вот жизнь... Второй уже раз с рук сходит... Третий еще туда-сюда, а потом крышка... Но я привез тебе шаль, как полагается, честное слово, привез... А знаешь, где мы поужинаем? Ужинать будем у "Лучоу"...

– А на четырнадцатой стрит не слишком...

– Не беспокойся, там отдельный зал для дам... Да что ты, Джейни, неужели ты думаешь, что я поведу тебя куда не следует.

Когда они пересекали Юнион-сквер, им повстречался какой-то жалкого вида юноша в красном свитере, он окликнул:

– Эй, Джо.

Джо на минуту отстал от Джейни, и они о чем-то пошептались с юношей. Потом Джо сунул ему в руку несколько бумажек, крикнул:

– Пока, Текс, - и побежал догонять Джейни, которая шла, не оборачиваясь и чувствуя себя неловко. Она не любила ходить по 14-й стрит после наступления темноты.

– Кто это, Джо?

– Да матрос один... Встречал его в Новом Орлеане... Я зову его Текс, хоть не знаю, как его настоящее имя. Он, как видно, засел тут на мели.

– А ты был в Новом Орлеане?

Джо кивнул.

– Шли оттуда на купце "Генри Бороу Родней" с грузом черной патоки... "Боров на дне" по-нашему... да он и лежит теперь на дне, на дне Большой Банки.

Когда они вошли в ресторан, метрдотель пристально посмотрел на них и указал им столик в самом углу задней комнатки. Джо заказал полный обед и пива, но так как Джейни не любила пива, он выпил и ее порцию. Когда Джейни рассказала ему все семейные новости, и как она довольна своей работой, и что на рождество ожидает прибавки, и как рада, что живет у Тингли, которые так с ней милы, собственно, больше не о чем было и говорить. Джо взял билеты в "Ипподром", но до начала оставалось масса времени. Они молча сидели за кофе, и Джо попыхивал сигарой. Наконец Джейни заговорила о том, какая скверная стоит погода, и как должно быть ужасно бедным солдатикам в окопах, и какие эти гунны варвары, и про "Лузитанию", и о том, как нелеп план Форда о корабле мира 138 . Джо засмеялся каким-то новым для него, отрывистым смехом и сказал:

– Пожалей уж кстати и бедных моряков, болтающихся по морю в такую ночку.
– Потом он вышел купить свежую сигару.

Джейни думала, как нехорошо, что он бреет затылок, и шея у него такая красная и вся в морщинках, и она подумала, какую, должно быть, тяжелую жизнь он ведет, и, когда он вернулся, она спросила его, почему он не перейдет на другую работу.

– На какую это? В доках, что ли? Оно, положим, в доках ребята загребают монету, но только, черт побери, Джейни, я все-таки предпочитаю шататься по свету. Все-таки новые ощущения, как сказал один парень, взлетая на воздух.

– Да нет, вот у нас в конторе служит много молодых людей, которые в подметки тебе не годятся, и все они на спокойной, чистой работе... и у них есть будущее...

– Ну, мое будущее все позади...
– со смехом сказал Джо.
– Могу вот еще отправиться в Перт-Амбой служить на пороховом заводе, только, видишь ли, предпочитаю взлетать на свежем воздухе.

Джейни опять заговорила о войне и о том, как бы она хотела, чтобы Америка вступилась за опасение цивилизации и за маленькую, беспомощную Бельгию.

– Будет тебе чушь молоть, Джейни, - сказал Джо и широким жестом своей большой красной руки словно разрубил воздух над скатертью.
– Ровно ничего вы здесь не понимаете... Вся эта проклятая война - гнусность от начала до конца. Почему, скажи ты мне, не нападают лодки на суда Французской линии? А очень просто. Потому что лягушатники столковались с колбасниками, что если, мол, колбасники оставят в покое их пароходы, то они не будут бомбардировать с воздуха германские фабрики в тылу. Вот и надо нам сидеть смирно и продавать им снаряды и ждать, покуда они друг друга разнесут в щепы. А эти голубчики в Бордо, в Тулузе, в Марселе гребут полны карманы золота, когда их же собственные сыновья тысячами дохнут на фронте... И у цинготников то же самое... Верь мне, Джейни, эта чертова война - такая же мерзость, как и все остальное.

Джейни заплакала.

– Ну неужели ты не можешь не браниться и не чертыхаться на каждом шагу?

– Прости, сестренка, - смиренно сказал Джо, - но что я такое - просто бродяга, а бродяге это как раз и пристало, только не надо ему связываться с такой щеголихой, как ты.

– Да нет, ты меня вовсе не так понял, - вытирая слезы, сказала Джейни.

– Ну полно. А про шаль-то я и позабыл.

Он развязал бумажный сверток и тряхнул его. На стол выпали две испанские шали: одна черного кружева, другая зеленого шелка с вышитыми большими цветами.

– О, Джо, зачем же мне обе... Ты оставь одну для своей подружки.

– Ну, девушкам, с которыми я знаюсь, такие вещи не к лицу... я их тебе купил, Джейни.

Джейни подумала, что шали действительно очень хороши, и решила, что одну из них она подарит Элизе Тингли.

Они пошли в "Ипподром", но там было не очень весело. Джейни не любила такие зрелища, а Джо совсем засыпал. Когда они вышли из театра, было холодно. Жесткий, колкий снег крутил по Шестой авеню, почти скрывая эстакаду надземки. Джо довез ее до дому на такси и оставил у дверей, отрывисто буркнув: - Пока, Джейни.
– Она с минуту стояла с ключом в руке у дверей, глядя, как он, сгорбившись и вразвалку, шагал по направлению к 10-й стрит и пристаням.