Нальянов сел на кровать к девице, опершись спиной о металлические прутья. Теперь его и Варвару Акимову разделяли всего пол сажени. От брата он услышал вполне достаточно, остальное - понял интуитивно.

– - Вообще-то мне вас спрашивать не о чем. Но вот вам время спросить себя, - он не сводил глаз с девицы, поняв, что на время заворожил её.
– Не пора ли начать думать своими мозгами, а не книжными схемами, Варвара?

Она растерялась. Кто это? Он же продолжал, не сводя с неё какого-то жуткого взгляда, пугающего и словно гипнотизирующего.

– - Ты так и не заметила, что начав с книжной проповеди равенства, братства и чистой любви, превратилась в рабыню и подстилку похотливых мерзавцев, сливающих в тебя сперму, но убивающих твоих детей, а в итоге и вовсе превративших тебя в пособницу убийц?

Она замерла, оторопевшая и оскорблённая. Никто и никогда не говорил ей таких дерзких слов, никто так не оскорблял. Она выпрямилась.

– - Они не убийцы! Мы социалисты. Цель наша - уничтожение неравенства, в чём корень всех страданий человечества, - она задохнулась, на миг замерев: больное горло перехватило болью. Но она яростно сглотнула и продолжила, - само правительство нас, посвятивших себя делу освобождения страждущих, довело до того, что мы решаемся на целый ряд убийств! Вот факт, известный всей России! Многострадальные долгушинцы: Папин, Плотников, Дмоховский! За распространение нескольких книжек по приказанию Третьего отделения, они приговорены к самым бесчеловечным наказаниям. А Чернышевский? Кто не знает, что уже много лет, как кончился срок его наказания, а его продолжают держать в той же тундре, окружённого жандармами!

Она остановилась - снова перехватило горло, но не только. Иконописный ангел смотрел на неё презрительно и иронично.

– - У тебя хорошая память, Варенька, - насмешливо отозвался он, и её обдало жаром от этого сардоничного тона, - на конспиративной квартире ты набрала множество текстов прокламаций и мне отрадно видеть, что ты запомнила, что в них написано. Бесчеловечные наказания за распространение нескольких книжек, говоришь?
– Он на миг опустил глаза, - думаешь, пустяк? Так ведь книжка - всё того же Чернышевского - сломала жизнь тебе, девочка. Не Третье отделение, а именно она. Она заразила твою, тогда ещё неокрепшую душу праздными мечтаниями и одурачила, потому что манила пустыми утопиями и неосуществимыми прожектами. Ты могла бы быть женой честного человека, рожать и воспитывать детей. Но она толкнула тебя в бездну. Каждый день ты ходишь по лезвию бритвы. У тебя уже не будет детей. Те, кто пользуются тобой, дали тебе унизительную кличку, как бордельной потаскухе. Чем всё кончится? Ты многие годы проведёшь в тюрьме. Не будет ни свободы, ни любви. И ведь не правительство виновато, Варюша, в том, что ты стала доступной, никем не ценимой женщиной, виноваты в том твои же дурные мечтания, порождённые лживой книжкой. Мёртвые и лживые книжки ломают живые жизни, Варенька, и за распространение иных из них - задушить мало.

Варя замерла. Мысль, откуда он всё это знает и кто он, как-то неприметно померкла в ней. Он говорил страшное. Нет, страшное не об ожидавшем её, ибо она полагала, что готова, подобно Рахметову, на пытки и казни, но страшное по сути. Он назвал понятные ей вещи какими-то другими, жуткими и оскорбительными именами, которые и повторить-то нельзя было, но что было возразить ему?

– - Я не подстилка и не рабыня!
– вскричала она.

– - Вот как?
– изуверски удивился он.
– И можешь уйти оттуда?
– он не дал ей ответить, и голос его стал голосом палача, - нет, малышка, ты слишком много знаешь. Тебя не отпустят. Оттуда не отпускают. Там все рабы. Правда, ты можешь отказаться от "чистых" революционных отношений, но сомневаюсь, что твою попку оставят в покое, ведь революционеры - бескорыстные аскеты только в прокламациях, а так, ты уж извини мне эту откровенность, Варюша, такие же похотливые козлы, как и всё остальные, если ещё и не похуже прочих.
– Он усмехнулся.
– И уверяю тебя, для очень многих в вашем движении наиболее привлекательна не романтика бомбизма, и даже не мечта застращать общество и диктовать ему собственную волю, хоть и это очень даже возбуждает. Но для весьма многих, - он гадко ухмыльнулся, - сугубо прельстительна возможность задарма полакомится доступными и бесплатными молодыми эмансипированными бабёнками -- при декларированном отсутствии всяких обязательств. Ведь они подол-то тебе задирали, несмотря на "необходимость отдать все силы революционной борьбе..." На это сил хватало, да?

Он умолк, не спуская с неё взгляда, теперь - спокойного, даже немного унылого, почти дремотного. Варя тоже молчала. Навалились усталость и какое-то мрачное отупение. Она не хотела думать о сказанном им, но его голос, казалось, проник в голову и свистел там змеиным шёпотом: "Ты и не заметила, что начав с книжной проповеди равенства, братства и чистой любви, превратилась в рабыню и подстилку похотливых мерзавцев, сливающих в тебя сперму, но убивающих твоих детей, а в итоге и вовсе превративших тебя в пособницу убийц?..."

Его голос вдруг зазвучал снова - отчётливо и властно.

– - Кто руководит всей этой мерзкой швалью?

Она растерялась.

– - Я не знаю, никогда не видела его, - это вырвалось у неё помимо воли.

– - Сколько лабораторий, подобной той, что в Басковом переулке?

– - Я... я не знаю, - она опешила, - разве есть? Только там...

– - Кто, кроме Вергольда, готовил динамит?

– - Любатович... но он уехал.

– - Кто такой Сергей Осоргин?

– - Он... я не знаю, но велено, если что с квартирой случится - ему сообщить, адрес мне дали.

– - По каким паспортам вы жили в городе? Где их доставали?

– - Списывали копии с настоящих, - она тяжело сглотнула.
– Вергольд занимал номер в гостинице, как приезжий, и помещал объявление в газете, что ищет служащих для своего дела. У приходивших, которым выдавали аванс, отбирали паспорта, снимали с них копии, подписи и печать и потом возвращали владельцам с выражением сожаления, что дело расстроилось.

– - И у вас ни разу не было обыска?

– - Нет, - покачала она головой, - каждую неделю приходила Ванда с написанным мелким почерком списком лиц, у которых должен быть в ближайшие дни обыск. Мы переписывали фамилии и адреса, чтобы предупредить их. Подлинный список тут же сжигался.

– - Откуда приходил список?
– голос его зазвенел, а глаза сверкнули.

– - Я не знаю, но Вергольд как-то сказал, что непосредственно от служащего в Третьем отделении. Тот какому-то французу список передавал, а тот Ванде. Они его ангелом-охранителем называли.

– - Что за француз?

– - Не знаю, но Ванда его Французом называла.

Красивое лицо ангела исказилось в лик дьявольский, но тут же обрело прежние очертания.

– - Кто такая Ванда?

– - Полька, Галчинская, она с подругой в Дегтярном переулке живёт, стенографию учат, - по лицу Варвары прошла странная тень.