– - Убийства мерзостны? Но когда народный мститель убивает палача...
– подал голос Харитонов.

– - Он подводит себя под петлю и под невероятный излом души, - резко бросил Нальянов в ответ, и внезапно лицо его исказилось изуверской улыбкой, - единственный, кто может убивать без изломов, это как раз палач, Илларион. У него нет дурного умысла, он всего лишь орудие казни.

– - Но у революционеров нет другой цели, кроме полнейшего счастья народа, и если достижение этого счастья возможно только путём насилия над палачами, причём тут "изломы души"? У революционера нет души!
– воскликнула Мария Тузикова. Девица, в общем-то, цитировала брошюрки, приносимые Гейзенбергом, но при этом была уверена, что высказывает своё собственное мнение. Она поспешно обернулась к Ванде Галчинской.
– Ведь правда, Ванда?

Но девица Галчинская молча сидела у стола и, похоже, вовсе не услышала подругу.

Нальянов то ли задумался, то ли сделал задумчивый вид.

– - Нет души? Как интересно...

Дибич не любил подобных бесед, сознавая их полнейшую бессмыслицу. Нальянов, понял он, тоже считает их глупейшим вздором и сейчас просто забавляется. Меж тем Дибич заметил то, что озадачило его самого. Деветилевич явно ревновал Климентьеву к Нальянову, холодное бешенство читалось и на козлиной физиономии Левашова - по тому же поводу. Девица же, забыв обо всём, уже четверть часа глядела на Нальянова, не мигая. Странно, но сейчас, при свечах, Юлиан Нальянов показался Дибичу удивительным красавцем - его лицо казалось нарисованным ликом ангела с рождественской открытки.

Дибич неожиданно вспомнил об Анастасии. Та уже вернулась в гостиную и, присев в кресло, смотрела в пол. Заметил Дибич и то, что Мария Тузикова выглядит растерянной, Аннушка - бросает на Нальянова взгляды недоброжелательные и гневные, которые того скорее забавляют. Лизавета слушала его очень внимательно, Ванда же молчала, опустив глаза в свою тарелку.

Марии Тузиковой показалось странным, что Гейзенберг не дал никакой отповеди Нальянову.

– - То есть вы считаете, что нужно смириться с беззакониями и ничего не делать?
– возмущённо спросила она.

Нальянов посмотрел на девицу с надменным выражением, но ответил.

– - Ну, толика смирения никому ещё не помешала.

Мария ничего не ответила, беспомощно оглянувшись на Лаврентия Гейзенберга. Последний робко заметил:

– - Но ведь ради народного счастья, Юлиан Витольдович...

– - Народное счастье - это неопределимая категория. Меня, например, счастливым делает лунный свет на воде. Но предложи это счастье другому - обидится.

– - Но ведь люди идут на смерть, - поддержал Гейзенберга Харитонов

– - Готовность на смерть не может извинить склонности оценивать истину по кухонным критериям, избавить от бескультурья, оправдать отсутствие знаний и неспособность к серьёзному мышлению, я же неоднократно говорил вам это, Харитонов. Вы не задумывались, почему при таком обилии героев у нас так мало порядочных людей, и почему все эти герои, начав с готовности пойти на эшафот, кончают обычно вином, картами да сифилисом? Если убеждения приводят к эшафоту - они совсем не обязательно святы.
– Настойчиво, словно малолетнему дурачку, втолковывал Нальянов Иллариону.
– Но дураков смерть за убеждения завораживает, парализует ум и совесть: для них всё, что заканчивается смертью, освещено, всё дозволено тому, кто идёт на смерть. В свете этой дьявольской идейки всякие заботы о жизни, чести и совести - провозглашаются мещанством. А возрази - тебе скажут, что ты трясёшься за свою шкуру.

– - Ну, - осторожно вмешался Деветилевич, лицо его чуть перекосилось, - вам-то такого не скажут.

– - И правильно, - безапелляционно отрезал Нальянов, - потому что любому, кто мне это скажет, я всажу пулю в лоб.

– - И, поговаривают, это уже случалось, - не глядя на Нальянова, пробормотал Левашов.

– - Разумеется, - отмахнулся Нальянов точно от мухи.
– Но глупо каждое деяние оценивать по принципу, - грозит ли за него смерть? Как раз в этой преувеличенной оценке смерти и скрывается самая большая трусость, - губы его гадливо перекосило, он презрительно прошипел, - подумаешь, смерть...

Харитонов сильно побледнел и обратился к Нальянову, глядя на него напряжёнными глазами.

– - Вы, насколько я знаю, не трус и истину по кухонным критериям не оцениваете. И над героями смеётесь. А порядочным человеком вы сами себя считаете?

Дибич напрягся и с любопытством уставился на Юлиана. Нальянов несколько мгновений, нахмурившись, молчал, но, не отрываясь, смотрел на Харитонова. Потом опустил голову и злобно рассмеялся:

– - Если оценивать человека по готовности на смерть, как вы и делаете, то я порядочнее всех ваших героев вместе взятых, - едва ли не с хохотом отчеканил он и поднял зло блеснувшие глаза на Харитонова.
– И вы, Илларион, это знаете. Я подставлял свой лоб под пули чаще, чем иные ваши на сходки ходили.

Илларион Харитонов молчал, не поднимая глаз.

Растерянная Анна Шевандина, понявшая из этой перепалки довольно много, испуганно и недоуменно спросила:

– - Но... к чему вы призываете?

Нальянов пожал плечами.

– - Я не проповедник. Кто поставил меня к чему-то призывать, помилуйте?

Анастасия Шевандина обратила на сестру короткий взгляд и тихо заметила.

– - Проповеди сегодня не в моде, Анна.

– - Но как же?
– Анна растерялась.
– Ведь все ищут пути, чтобы освободить народ!