Юлиана Нальянова Сергей отнёс бы, безусловно, к первой категории, но это значило признать, что этот барин умён, а признавать этого не хотелось. Сергей оглядывал и девиц. Их тоже предписывалось делить на три разряда. Первые, пустые и бездушные, которыми можно пользоваться, другие - преданные, но не доросшие до революционного понимания, и, наконец, женщины вполне посвящённые, свои. Невесту брата Сергей не ставил и в грош - ни рыба, ни мясо, такая не попадала ни в одну из категорий, но Елену Климентьеву он сразу занёс в первую категорию, Аннушку - во вторую, туда же попали Машка Тузикова и Ванда Галчинская. А вот Анастасия Шевандина, которой было явно тошно слушать этого лощёного мерзавца, была совсем своей, это он чувствовал. При этом было и ещё кое-что в словах этого лощёного барина, что сильно взволновало Сергея, но он надеялся, что это ему просто померещилось...

Тем временем Нальянов повернулся к Дибичу. Тот наблюдал за Еленой Климентьевой, и, когда перевёл взгляд на Нальянова, покраснел. Юлиан тут же опустил глаза. К удивлению Дибича, ему было явно неловко.

Нальянов поднялся было, однако путь ему преградила Аннушка Шевандина. Она со странным вызовом спросила его, в чём он видит предназначение женщины? Нальянов оторопел от неожиданности, потом пожал плечами и ответил, что никогда не задумывался об этом. Заметив потемневший взгляд Анны, брошенный на Нальянова, и покрасневшую Анастасию Шевандину, Илларион Харитонов поспешно заметил, что это и так понятно.

– - Предназначение женщины - возбуждать в мужчине пыл благородных страстей, поддерживать чувство долга и стремление к высокому - и это назначение велико и священно.

Нальянов неожиданно улыбнулся, любезно, хоть и чуть шутовски кивнул Харитонову, как бы соглашаясь с ним. Дибич же спросил Анну, в чём она сама видит это женское предназначение? Анна ненадолго смутилась, но её перебила сестра Анастасия.

– - Не думаю, Анна, что это интересно господину Нальянову.

– - Вы, конечно, скажете, что дело женщины - семья и кухня?
– не обращая никакого внимания на реплику сестры, спросила Анна у Нальянова.
– Вы презираете женщин, да?

– - Ну, что вы, Анна Васильевна, как можно-с?
– Нальянов улыбнулся беззлобно, но чуть насмешливо.
– Но я против участия женщин в революции. Идеи всеобщего равенства, забившие крохотные мозги дам, взрывоопасны. Они жаждут принести себя в жертву на алтарь революции, сгореть в мировом пожаре и броситься под копыта истории. Но обязательно публично. Именно поэтому истеричек весьма охотно принимали в свои ряды революционеры всех мастей. Лидеры партий, охочие до власти мужики, знали - женщин хлебом не корми, дай чего-нибудь разломать или взорвать. В истории ведь остались имена Теруань де Мерикур и Шарлоты Корде. Останется, к сожалению, и имя Засулич. Но мне не нравится Вера Засулич. При этом, - усмехнулся он, - не нравится во всех смыслах. Я не одобряю сделанное ею, и никогда не лёг бы с ней в постель.

Анна была смущена, но всё же спросила:

– - И какие же женщины вам нравятся?

Дибич не сомневался, что на этот вопрос последует резкая отповедь, ведь спрашивали у человека, фактически убившего мать, но Нальянов снова снизошёл до вежливого ответа.

– - Смиренные, кроткие, целомудренные, - отчётливо и очень серьёзно проронил он.

– - Смиренные?
– точно услышав оскорбление, возмутилась, едва не взвизгнув, Мария Тузикова, отчего брезгливо поморщились Елена Климентьева и Анна Шевандина.
– Что за вздор? Неужто, если женщина несчастна, не понята и чахнет в неподходящем ей браке, душа её должна приноситься в жертву прописной морали, провозглашающей нерушимость брака и "покорность" мужу? Неужели лучше лгать и продолжать совместную жизнь с нелюбимым, недостойным человеком, чем честно и свободно соединить своё существование с тем, кого любишь?

– - Насильно у нас замуж не выдают, - пожал плечами Нальянов.
– И причём тут счастье? Женщин надо научить в мягкости быть твёрдыми, в терпении - неколебимыми, в преданности - стойкими. Вот и будет им счастье.

– - Вы просто не знаете любви!
– взвилась мадемуазель Тузикова.
– Тому, кто постиг равенство мужчин и женщин перед Богом, любовь откроется во всем её величии, но пропитанному грубыми предрассудками, тому, кто ищет лишь волнений крови, а не идеала, любовь не откроется никогда!

– - Тут вы правы, наверное, - с готовностью кивнул Нальянов, хоть Дибичу было довольно трудно понять, с чем именно он согласился

– - Значит, вы не признаете за женщинами никаких прав?
– тихо спросила Елена. Её голос раздался в гостиной впервые за весь вечер.

– - Почему? Она вправе мне отказать, - Нальянов смерил девушку внимательным и долгим взглядом.
– Это святое право женщины.

Дибич закусил губы, оценив злую иронию Нальянова: девицам в гостиной это право было ненужным.

Неожиданно голос подал Аристарх Деветилевич.

– - Господин Нальянов как-то в обществе уронили-с, что следует остерегаться женщины, когда она любит: она-де теряет себя в страсти и для неё ничего не имеет никакой ценности, - вкрадчиво заметил он.
– Страсть мужчины, сказал он, может сделать из него подлеца, а может и не сделать, но страсть женщины любую превращает в фурию. Я правильно тогда понял?
– спросил Деветилевич, глядя на Нальянова потемневшими глазами.

– - Я это говорил, - спокойно кивнул Юлиан, не добавив ни слова.