По дороге Дибич полушутя обронил:

– - Вы, как я понял, Жюль, пригласили девицу в Париж?

Нальянов снова проигнорировал его попытку к сближению.

– - Я, дорогой Андрей Данилович, никого никуда не приглашал.

Дибич с досадой окинул взглядом Нальянова: Юлиан не только снова назвал его полным именем, но ещё и в тоне его проступило что-то раздражённое, почти гневное. Впрочем, Нальянов вскоре оттаял, заговорил о посторонних предметах, а возле почты остановился, извинившись, что ему надо отправить телеграмму. Дибич тоже зашёл вслед за Юлианом в небольшое здание в Медвежьем переулке. К сожалению, на его имя ничего не получали, а Юлиан, видимо, ограничившись в телеграмме несколькими словами, вышел на улицу вслед за Дибичем буквально через пару минут.

Часы Дибича показывали уже седьмой час вечера. Андрей видел, что солнце клонилось к закату, потонув в тяжёлых дымно-серых тучах, и выразил сомнение, что завтра будет солнечно. Нальянов сдержанно кивнул. Чтобы просто поддержать разговор, а отчасти потому, что мысли его против его воли кружили вокруг предстоящего ночного свидания, Дибич осторожно спросил Нальянова:

– - А вам, как я вижу, нравятся свободные женщины?

– - Я вам уже говорил, Андрей Данилович, что мне никакие не нравятся, - в голосе Нальянова проступила усталость.
– И, кстати, я уже говорил вам, не делайте глупостей, по крайней мере, сейчас, пока мы в этом гадюшнике. Я сам не ангел, но эти переустроители мира меня немного пугают.

Дибич искренне удивился. Ни его родичи, ни Деветилевич с Левашовым, ни Харитонов с Гейзенбергом никакого страха ему не внушали

– - Что? Вас можно напугать? И кто - эти пустые болтуны? Бонвиваны и сентиментальные дурачки?

– - Я не сказал, что испуган, - педантично уточнил Нальянов, - кроме того, не все, кто болтают, болтуны.

– - Вы полагаете...

– - Я предостерегаю,– утомлённо выделил Нальянов.

Дибич растерялся, ему показалось, что они говорят о разных вещах.

Между тем они уже подходили к нальяновской даче. У дверей их встретил камердинер, сообщивший Юлиану Витольдовичу, что Лидия Витольдовна нарочного прислали сообщить, что завтра утром приедут-с.

Нальянов молча кивнул.

В гостиной он сел к роялю, и пробежал пальцами по клавишам. Чёрная тень его головы слишком остро легла на белую поверхность рояля, резкий контраст заворожил Дибича и породил в нём странный вопрос.

– Слушайте, а вам никогда не приходило в голову застрелиться?
– неожиданно спросил Дибич. К тому же ему всегда казалось, что такой, как Нальянов, обязательно должен думать о суициде.

Но Юлиан удивился до оторопи.

– - Даже в голову никогда не входило, - пожал он плечами.
– Я же вам говорил, что люблю Бога. Смерть -- это совсем не Бог, очевиднейшим образом не Бог.

– - И всё же, - теперь удивился Дибич, - неужели ни разу даже с мыслью не поиграли?

– - Нет, - отрезал Нальянов.
– Один святой говорил, что душа самоубийцы -- чертог сатаны, вместилище одержимости, и неважно, вылетела ли пуля из его револьвера, - его уже не спасти. Самоубийство - смерть во имя дьявола. Имейте мужество жить. Умереть-то любой может.

– - Жить -- тоже, - усмехнулся Дибич.

– - Если бы все могли бы жить -- никто не играл бы с дурным помыслом о смерти, - отрезал Нальянов, и разговор оборвался.

Но Дибич, которому надо было скоротать время до полуночи, предпочёл остаться в гостиной с Нальяновым.

– - Вы пока не собираетесь возвращаться в Париж?

– - Возможно, в конце месяца уеду, - кивнул Нальянов.

– - Вы не любите Россию?

Нальянов так удивился, что даже прервал музыкальный пассаж.

– - Почему, Господи, я должен её не любить?

– - Россия не имеет ни страстей, ни идей Европы. И не говорите, что мы молоды или что мы отстали...

– - Я и не говорю, - пожал плечами Нальянов. Он снова начал играть, однако не спускал теперь взгляда с Дибича.

– - Значит, вы патриот?
– удивился Дибич.
– Мне казалось, что умный русский патриотом быть не может. Большое видится на расстоянии, поэтому многие предпочитают наблюдать за Россией издалека. У нас нет общественного мнения, господствует равнодушие к долгу, презрение к мысли и достоинству человека. Нет привычек, правил, ничего, пробуждающего симпатию или любовь, ничего прочного, ничего постоянного. Я не принадлежу к тем горячим умам, что предрекают у нас расцвет искусств под присмотром квартальных надзирателей и кучки подлецов, вылезших из грязи в князи...

Нальянов пожал плечами, перебив его.

– - В чём-то вы правы, - он снова пробежал пальцами по клавишам.
– Всё протекает и уходит, не оставляя следа ни вне, ни внутри нас. Мы точно странники: в своих домах как будто на постое, в семье как чужестранцы, мы даже не кочевники, ибо они сильнее привязаны к своим пустыням, чем мы к нашим городам. Мы чужды самим себе. Но русская душа сложна простотой. Кавардак в головах часто подводит нас к источнику всего и вся. Понятия не имея, что ищем, находим.