Глава 17. Зигзаги следствия.

Судья, отступающий от текста закона,

становится... законодателем.

Фрэнсис Бэкон

Однако ночь обманула Андрея Даниловича. Он почему-то до пяти утра просто не сомкнул глаз, а вот под утро - уснул, причём настолько крепко, что не слыхал ни петухов, ни гонга на завтрак. Когда же он наконец проснулся, то заметил, что за те часы, пока он спал, случилось что-то ещё: на улице суетились дворовые люди с чалокаевской дачи и из дома Ростоцкого. Что-то, размахивая руками, доказывал Вельчевскому старик Ростоцкий. Деветилевич, Левашов и братья Осоргины стояли на пороге дома генерала с серыми лицами. Правда, из гостиной чалокаевской дачи неслись тихие аккорды шубертовского "Мельника", а с балкона на поднятую суету недовольно взирала сама Лидия Чалокаева, из чего Дибич заключил, что какая бы беда ни приключилась, она не коснулась "холодного идола морали".

И он не ошибся.

Поднявшись по ступеням боковой лестницы, Дибич столкнулся с Валерианом Нальяновым, который, вежливо и отстранённо кивнув ему, быстро прошёл вниз. В гостиной же сидел старший Нальянов, перебирая ноты.

– А, дорогой Андрэ, вы уже проснулись?- увидев его, небрежно бросил Юлиан.
– Вы знаете, что нигде не могут найти прелестную мадемуазель Климентьеву?

– Что?
– удивился Дибич, присаживаясь на диван.

– Мадемуазель пропала - с утра ищут. Утром сегодня Белецкие с Ростоцким телеграмму давать ходили, потом разрешения на отъезд получили, а тем временем, как говорят, Елена вышла по саду генеральскому погулять. Белецкие вернулись - вещи сложены, а девицы нет.

Дибич решил, что его разыгрывают.

– Шутите? Куда она с дачи-то пропасть могла?

Нальянов покачал головой.

– Не знаю.

Это просто и почти бездумно произнесённое "холодным идолом морали" слово неожиданно заставило Дибича похолодеть.

– Так она серьёзно пропала?
– он вскочил.
– А вы где все были?

– Утром-то? Вельчевский с братом на почту ходили, Лидия Витольдовна с ними пошла, я решил ванну принять. Потом поспал ещё часок, газеты полистал. В Германии введён высокий таможенный тариф, пошлины на железо, бумажную пряжу и хлеб. Кроме того, наш Тургенев получил звание доктора гражданского права в оксфордском университете. Сообщено, что он один из первых русских, удостоенный этой чести. Больше ничего примечательно. На рояле побренчал, подзакусил слегка. Ванну принял.

– Какого чёрта вы принимаете ванну дважды в день?
– вскипел Дибич.

– Потому что три раза я не всегда успеваю, - охотно растолковал Нальянов.

Дибич тяжело дышал. До него только сейчас дошло, что убийца Анастасии не арестован и может продолжать убивать.

– Перестаньте ёрничать. Вы, что, думаете, что убийца - маньяк, и Елена... Елена погибла?

Нальянов зевнул.

– Отличительные свойства маньяка, дорогой Андрэ, - постоянство и неизменность. Но постоянство и неизменность проступают только со временем. Если убийца маньяк - это скоро выяснится. Девица могла и заблудиться. Валериан с Вельчевским сейчас взяли шляпку мадемуазель и поищут её с собаками.

Дибич едва сдерживал гнев.

– А вам, холодному идолу морали, это безразлично?

– Ну, почему? Это же я предложил взять собаку. Кстати, о расследовании убийства Шевандиной. Её, оказывается, выследила Ванда Галчинская, а Вашу записку Вельчевский обнаружил вложенной в дневник убитой. Он имеет образчик моего почерка и сильно интересовался вашим, потому что руку Деветилевича, Левашова, Харитонова, Гейзенберга и Осоргиных уже изучил.

Дибич побледнел и снова сел. Всё его бешенство погасло. Найти его почерк в бумагах министерства не составит труда, а как он объяснит подпись? Рассказать правду было немыслимо, но какие-то объяснения дать было необходимо. Андрей Данилович лихорадочно размышлял, забыв и об исчезновении Елены, однако, как назло, ничего в голову не приходило.

– Что же делать?
– растерянно спросил он сам себя, но произнёс это вслух.

Нальянов вздохнул.

– Вы же не убивали Анастасию Шевандину, хоть и подставили её под ревнивую месть пятерых влюблённых дурочек, - невесело усмехнулся он.
– Но факт остаётся фактом. После ночи с вами она была жива и здорова, а раз так...

– А если я скажу Вельчевскому, что просто пошутил над девицей, а она возьми и прими всё за чистую монету?
– жалобно пробормотал Дибич.
– Она пришла, ну, а мне, как джентльмену, деваться было некуда?

Нальянов покачал головой.

– Не выйдет. Вельчевский же не идиот. Если бы дело шуткой и закончилось, вопросов бы не было, но убийство... убийство, увы, на любое деяние проливает свой холодный и мертвенный свет. В вашей записке стоят мои инициалы, а джентльменам свойственно подписываться своим именем. К тому же, если бы девица приняла всё не в шутку - прийти она должна была ко мне, именно так Вельчевский и подумает, уверяю вас, - лениво растолковал он.

– Ну, спальню перепутала...

– Ага, - расхохотался Нальянов.
– Записка ваша и почерк ваш, инициалы зато мои, спальня снова ваша, девица в моём доме идёт в вашу постель. Дивны дела твои, Господи.

Дибич вздохнул. Он не мог признаться Вельчевскому, что решил заманить к себе Климентьеву запиской от имени Нальянова. Не мог доказать, что перепутал шляпки. Не мог объяснить, что вовсе не Анастасию Шевандину ждал к себе в полночь - всего за восемнадцать часов до её смерти. Он попал в дурной капкан двумя ногами и понимал это.