Валериан вздохнул и мрачно покачал головой.

– Какой же ты циник, Жюль.

– Ну что ты, Валье, - Юлиан зевнул.
– Однако продолжим. Возможности придушить Анастасию были у каждого: все разбрелись по парку, хмарилось, быстро темнело. Деветилевич и Осоргин развели костёр и ушли - один за хворостом, другой в лавку. При этом я думаю, что убийца либо догнал гуляющую Анастасию на мосту, либо пригласил пройтись и на мосту задушил, сбросив тело через перила. Кстати, перила невысокие, пожалуй, и Галчинская могла столкнуть через них жертву. Если же имело место насилие, то убийца придушил её в кустах, позабавился, а потом отволок тело к мосту. Теперь всё упирается в мотивы.

– Ты же знал её. Кому она мешала?

– Судя по моим наблюдениям - она никому не была нужна, но сама едва ли это понимала. Она презирала сестёр - одну за уродство, другую за наивность, презирала плебея-жениха Лизаветы и его братца, презирала Харитонова и ненавидела Деветилевича и Павлушу Левашова. Ненавидела и Климентьеву, ревновала её ко мне.

– Чем ей не угодили Павлуша с Аристархом?

– Аристарх Деветилевич, как я догадываюсь, лет пять назад совратил её, потом она была любовницей Левашова. Но оба предпочли ей Климентьеву. Там и деньги немалые, и родство приличное. В этом смысле замечу, что гораздо проще найти у Анастасии мотив разделаться с каждым в этой компании, чем понять, кому понадобилось сводить счёты с ней самой.

– А то, что думали девицы... что она провела ночь с тобой?

– Ревность? Ну, это совсем дурочкой убийце быть надо.

– Могла ревнивая девица и голову со злости потерять.

– Могла, только преступление не кажется мне импульсивным. Хоть и проступает какое-то дурное отчаяние...

– А не могли её убить по ошибке? Ты говоришь, темнело, марево...

Юлиан покачал головой.

– Едва ли. Смеркалось, но не разглядеть лица? Да и фигурой она схожа только с Анной и Елизаветой, Климентьева выше, Мари-эмансипе - толще, Галчинская - куда субтильней. Она одна была в светло-жёлтом платье. Не думаю, что убийца не видел, кого душил. Рука легла спереди.

– Ты сказал, что Дибич написал записку. Записка у Вельчевского. Я читал её. Ты считаешь, что он писал не Шевандиной?

Юлиан вздохнул.

– Он тут давеча корил меня, что я без любви воспользовался девицей. Это, по его мнению, - подло. Каково, а? А назваться чужим именем и затащить девицу в постель под видом другого, - что, идеал праведности? Человек, пользующийся моим именем и моим домом, чтобы обесчестить влюблённую в меня, не считает себя подлецом. Но тогда почему я, подставляющий ему издёвки ради блудную девку, должен считать себя таковым? Самое смешное, что он в Климентьеву всё же влюблён.
– Нальянов горько рассмеялся и пояснил.
– Я заметил, что он отлучился в дом, а потом вернулся, наблюдал за ним и видел, как он заложил за ободок шляпки Климентьевой записку. Я её извлёк и прочёл. Хотел засунуть в шляпку Галчинской, да она не снимала её, хотел Тузиковой, да она её в руках тискала. Вот и сунул в шляпку Анастасии. Потом подумал, что так и лучше - нигилисток он бы сразу отличил по субтильности и полноте.

Валериан внимательно посмотрел на брата.

– Зачем ты это сделал? Всё же пожалел племянницу Белецкой?

– Говорю же, не люблю, когда пользуются моим именем и делают мой дом публичным, - отмахнулся Юлиан, - Кроме того, я не сомневался, что уж кто-кто, а Анастасия обязательно придёт.

– Ты хотел завербовать Дибича?
– хладнокровно поинтересовался Валериан.

– На чёрта он нам нужен?
– удивился Нальянов.
– Хотел при случае посмеяться. Но невольно повязал. Однако это всё пустяки. Нужно проверить мотивы Осоргиных. Ребята мерзковаты. Кроме того, она могла шантажировать Аристарха и Павлушу тем, что расскажет о них кое-что Елене. Эмансипированные девицы могли разозлиться на её хамство или пренебрежение. У остальных - мотив - ревность. И наконец, она просто могла случайно что-то увидеть и стать нежелательным свидетелем.

– Работы много, - вздохнул Валериан.

Тем временем совсем стемнело. Снова стал накрапывать дождь. На даче Ростоцкого, куда зашёл Андрей Дибич, заметив приезд Белецких, он стал свидетелем двух разговоров. Первый ничуть не заинтересовал его: Белецкий требовал от Вельчевского, чтобы его племяннице позволили утром во вторник уехать, ибо Елена, разумеется, не имеет никакого отношения к гибели подруги. А вот второй разговор был весьма интересен. Княгиня Белецкая тихо выговаривала Елене в саду за то, что та не прислушивалась к её словам. Дибич, осторожно прячась за ствол раскидистого дерева, подошёл ближе и стал за кустами.

– Говорила же тебе, держись от него подальше!
– яростно шипела Надежда Белецкая, - и вот в итоге посмотри, во что ты впуталась.

– Причём тут он?
– возмутилась племянница.
– Он с дипломатом этим, Дибичем, был. Никакого отношения к этому не имеет. Перестаньте поносить его. Что он, в конце концов, вам сделал? Почему вы так ненавидите его? Все эти разговоры о его похождениях - вздор.

– Нужны мне его похождения!
– огрызнулась тётка, - достаточно и того, как он с матерью поступил! Я, видит Бог, Лильку не оправдываю, но не сыну мать судить! Выродок он, бессердечный выродок!

.Елена судорожно вцепилась в руку тёти.

– Да что он сделал-то, объясните!

– Не твоего ума дела, - снова зло отмахнулась Белецкая, - да только если бы ни он - Лилька жива бы была. И хватит болтать, Собирай вещи, и утром уезжаем. Живо.

– Но нам не велели отлучаться...

– Нам разрешат. А к этому Нальянову больше не подходи. Думать забудь.

– Но тётя...

Дибич подумал, что как только закончится следствие - разумнее уехать. Что до Климентьевой - её-то как раз просветить на счёт "идола" не помешает. Он решил, что завтра расскажет ей о том, что узнал от графини Клейнмихель.