Моя любимая ухаживает за мной, угощая меня жареной уткой и горячими рождественскими пудингами, мы сблизились, предаваясь излишествам, и теперь мы связаны друг с другом. Мы ложимся рядом и объедаемся, а потом встаем, ждем следующего вечера и совершаем все то же самое снова. Но в счастливые моменты всегда следует помнить одну вещь, особенно если ты так счастлив, как мы сейчас. Ничто не может продолжаться вечно. Ничто и никогда.

В прошлое воскресенье ночью мы вместе устроились в парилке, и все было изумительно: она принесла пирожное с шоколадным муссом, русский белый шоколад, мороженое с орехом макадамия, филе копченого лосося и паштет. Неважно, с чего мы начали пир. В моей памяти сохранились ароматы блюд и ощущение близости наших теплых тел. Огонь внутри нас пылал все ярче с каждым новым лакомством. Я прикоснулся к ее измазанной щеке.

— Ты так и не сказала мне, как тебя зовут.

— Зои, — ответила она. — Я думала, ты знаешь.

— Я не хотел знать, потому что… — Мне было трудно объяснить ей это так, чтобы не напугать ее. Я выпалил: — Ради твоей безопасности.

— Теперь все это позади.

— Ты хочешь сказать…

Ее голос был похож на соус фадж или на бархат.

— Теперь, когда мы так близки.

— Джереми Дэвлин, — представился я. — Меня зовут Джереми Мейхью Дэвлин, я родом из Фрамингема, штат Массачусетс. Живу в лагере для мужчин.

— Знаю.

Я удивился ее осведомленности и изложил свою биографию до конца.

— Оценка готовности к спасению: третий уровень, с которого я стремительно скатываюсь вниз.

Ее тело плавно перетекло в мои объятия, а пахло от нее горячими булочками с корицей.

— Я в курсе.

— Зои, — мне так нравилось звучание ее имени.

Ей, кажется, мое имя тоже понравилось: в ее устах оно перекатывалось мягко, как ириска.

— Джереми.

Я задрожал от сладостного предчувствия.

— Нам нельзя продолжать вот так встречаться.

— Потому что это слишком чудесно?

— Потому что это опасно.

Вот так оказалось, что мы, ничего не говоря друг другу и сами того не зная, пришли к одному и тому же выводу. Всем своим телом она прижалась ко мне и прошептала:

— Знаю.

— Что мы будем делать дальше?

— Вот это и будем, — сказала Зои, отправляя мне в рот шоколадный трюфель. Потом она закрыла мой рот пальцами. — Только это.

— Да.

В понедельник на взвешивании мои результаты были неутешительны.

Найджел Питерс, которого назначили старшим куратором (можно считать, одной ногой он уже в клубе), посмотрел на экран, где был показан мой вес, с презрительной улыбкой. Меня он окинул холодным и надменным взглядом. Да, мы не были товарищами, когда поступили сюда, но по крайней мере мы были равными. Я толстый, и он, могу поспорить, был еще толще. Не знаю, как это он так быстро сбросил вес. Теперь, когда Найджел похудел и добился похвалы Преподобного, он, ангел-стажер, является, чтобы покарать, и готовится к повышению. В понедельник он, стуча пальцем по платиновой коронке на своем зубе, сказал:

— Три фунта, Дэвлин. Ты набрал три фунта. Ты нарушил правила, и тебе стоит исповедаться.

— Это вода. Я перед взвешиванием выпил целый галлон.

— Чепуха. Признавайся.

— Я возмещал жидкость в организме. Правда. — Я врал и получал от этого удовольствие. Его злила моя наигранная улыбка. — После тренировок нужно восстанавливать жидкость. Так говорит Преподобный Эрл.

— Как бы не так. Видно же, сколько на тебе жира.

— Что это тебя так тянет на нравоучения? — Ну да, честно говоря, не нравится мне этот тип.

— Это не нравоучения. Я СТРОЙНЕЕ ТЕБЯ. — Он сильно ударил меня в бок. — А у тебя жир болтается! На мне уже несколько недель нет ни одной складочки толще дюйма. Три фунта, Дэвлин. Посмотри на показатель плотности: тебе есть отчего отчаяться.

Я посмотрел. Я пришел в отчаяние.

— Да это же ничего не значит. Это просто вода.

Еще недельку Найджел проведет в спортзале, позанимается на тренажере для живота — и присоединится к небожителям. Будет носить маленькие плавки, на которых написано его имя, а в клубе у него будет собственная кровать с наполненным водой матрацем, с атласными простынями и плюшевым покрывалом. На завтрак, ланч и на Рождество ему будет доставаться отбивная и омары.

— Чушь какая. Признавайся.

— Клянусь, это отек.

Он ухмыльнулся.

— У тебя неделя.

— Я все это сброшу. — Слова Найджела вселили в меня страх. Больше меня не поймают. Как только здесь все закончится, я пойду в туалет и потренируюсь засовывать пальцы в горло.

Но моей капитуляции Найджелу было мало. Он прищурился и посмотрел на меня с осуждением и насмешкой, так, как смотрят худые.

— Дэвлин, ты с кем-то встречаешься?

— Кто, я? — Я испытал просто восхитительное чувство. Я был взволнован. И испуган. Ложь — сильнейший наркотик. Как и еда. — Нет, что ты.