— Ну и пусть. — Милая Зои, как она желала доказать мне свою любовь.

— Ты же дрожишь.

— Просто поцелуй меня.

— Нам нельзя заниматься этим здесь.

— Нам отсюда не выбраться. — Ее волосы коснулись моего лица. Я желал всего и ничего. Пока мы не получили ничего, мир позволит нам делать все то же, что и прежде.

— Ты уверена?

— Отсюда нет выхода. — Она зашевелилась в моих объятиях. — Я провела здесь больше времени, чем ты, Джерри, и я это знаю.

Я понял, что есть вещи, о которых она мне не расскажет, но к тому времени я уже был в нее влюблен.

— Для нас найдется место[38], — прошептал я.

Чертова песня.

— Прямо здесь, — попросила она. — Люби меня здесь.

— А завтра мы отсюда выберемся. Вдвоем.

— Конечно, выберемся, — сказала она нежно. И притворно. — Теперь поцелуй меня.

— А завтра мы уйдем отсюда.

Она ответила то, что я хотел услышать.

— Мы постараемся.

— Я что-нибудь придумаю. — Я зарылся лицом в ее плоть. — Я обязательно найду выход! — Так мы и лежали обнявшись, среди коробок от пирогов и остатков фруктового торта, когда нас нашли. Шкуры со входа в парилку сорвали, и мы оказались беззащитны. На нас светила дюжина фонариков. Кураторы толпой ворвались внутрь и схватили нас. Ослепленный ярким светом, я услышал голос Найджела:

— Вот видите!

— Ну да, так и есть. — Среди всех голосов выделялся один, самый энергичный, — кто это был, Преподобный Эрл? — Отведите их, куда следует!

Глава 19

— Я.

Когда Преподобный Эрл в таком расположении духа, лицо его светится, как лампа, вырезанная из морской раковины. Кожа у него необыкновенно бледная, но она так упруга и натянута, что под ней видны розовые кровеносные сосудики. Его зубы сверкают, а неяркие глаза настолько сосредоточены, что зрачки будто вращаются. Плечи его поднимаются; даже и не пошевельнувшись, этот человек, ведущий за собой паству и управляющий делами своей финансовой империи, меняется. Устремив взгляд в никуда, Преподобный Эрл разрастается, достигая наконец телесной монументальности. Это умение и сделало его великим: проповедуя, он преображается.

Он повторяет:

— Я.

Кроме этого слова, в комнате не слышно ни звука. Предметов здесь почти нет: только письменный стол, мраморный подсвечник и затаивший дыхание Гэвин.

— Я.

Здесь, во внутреннем офисе, куда открыт вход только избранным, все совершенно неподвижно. Стоит глубокая тишина. В лучах, падающих из куполообразного светового люка, волосы Преподобного Эрла сияют белым золотом.

— В конце концов все сводится к «Я».

Стоя как вкопанный, ждет чего-то Гэвин Патеноде, пленник собственных надежд. Здесь, в Сильфании, он прослужил уже три года. За это время его повышали в должности, и он стал куратором, затем ангелом-стажером, потом ангелом, а теперь… Теперь… он не совсем точно представляет, что сейчас будет, но оно же вот-вот произойдет. Плечи его зажаты, живот сводит судорогой, но он все еще не может вздохнуть, потому что Преподобный Эрл сейчас поднимается на цыпочки, как прыгун в воду на вышке, и любой звук может отвлечь его и помешать прыжку. Если Гэвин проведет вот так еще минуту, он умрет от задержки дыхания. Его мучает нехватка кислорода, от напряженного ожидания у него кружится голова, но он все еще уверен в себе. Он поднялся до этой ступени, вытерпев гораздо худшее: унижения, месяцы тяжкого труда, лишения.

— Если, — произносит Преподобный, и последовавшая за этим пауза внушает ужас, — если ты еще не поверил в меня, то ты уверуешь.

— Я верю, я верю!

— Веришь?

— Разве это не так? — произносит, глотая воздух, Гэвин. Разве он сказал что-то неправильно?

— Ты либо веришь, либо нет.

Когда тебе нельзя есть того, чего хочется, ты с жадностью хватаешься за власть, и Гэвин знает, что, оказавшись в такой близости от нее, двигаться следует чрезвычайно осмотрительно. Уловив в пристальном взгляде своего вождя подсказку, он кричит:

— Я верю!

Неожиданно раздается смех Преподобного.

— Значит, ты большой дурак.

— Я имел в виду, не верю.

— Не веришь?

— Я хочу сделать все, как следует!

— Поверь мне, ты так и сделаешь. — Преподобный Эрл залезает в карман брюк, задрав белый полотняный подризник, который он надевает по таким случаям.

Раздается позвякивание ключей, и Гэвин поднимает голову, как пес во время ужина. Ради этого он, в конце концов, работал, этого он ждал, как вознаграждения, как того, что побудит его продолжать трудиться.

— Что именно?

Преподобный Эрл говорит так, как будто все уже разъяснил:

— Ты сделаешь это.

— Что же я сделаю?

— Ты знаешь.

— Поверю или не поверю?

— Ты сделаешь это. — Преподобный умеет выдерживать многозначительные паузы. — Ты понял?

Скрыт ли в этом вопросе подвох? Что это, квалификационный экзамен, который нужно как следует сдать? Приближенный архангел сходит с ума от неопределенности. До сих пор он должен был просто сбрасывать вес и соблюдать дисциплину, делать все в соответствии с расписанием, а когда Гэвина допустили в клуб, ему пришлось участвовать еще и в показах, бесконечно репетировать и сниматься, тренироваться, чтобы идеально выглядели абдоминальные и пекторальные мышцы. Много часов провел он, загорая, делая маски-скрабы для лица, ухаживая за волосами, которые тоже должны быть безупречны, но теперь…

— Так что я сделаю? — кричит он сердито. — Что?!

Преподобный Эрл все так же улыбается. Наконец он отвечает на оба вопроса.

— Ты будешь доверять мне и поверишь в это?

Это нельзя считать ответом, и Гэвин отлично это понимает, но при этом он знает, чего ожидает и всегда ожидал Преподобный Эрл: безоговорочного повиновения. Самое главное сейчас — сказать «да». И Гэвин разводит руки в стороны в знак полного согласия:

— Да, буду.

То, что происходит, можно считать церемонией. Это не для рядовых типа Найджела Питерса, который поднялся до Послежирия, занял обещанное ему место в клубе и теперь считает, как и Джерри Дэвлин, что оказался в кругу избранных.