На школьном дворе было тихо и безлюдно. Белые нарциссы раскинули свои неброские, но славно пахнувшие лепестки. Ослепительное солнце било по молодой зелени, расцвечивая в более яркие тона. Варвара прошлась вдоль грядок, на которых бывший разжалованный завхоз Владимиров выращивал календулу не как желтые ромашки, а как лекарственную траву на случай болезни. Волнение немного улеглось. За последние годы Варвара учила себя переключать, это ей удавалось, но не всегда.

За воротами школы ее поджидали. Кудрявцев подхватил сетку.

— Давайте помогу, тяжелая ведь.

Второй провожатый, вездесущий Орлов, сказал:

— Да вы, Варвара Александровна, не расстраивайтесь!

— С чего ты взял? — попробовала отшутиться Варвара. — Экзамены сегодня шли хорошо, ребята отвечали неплохо, один Белозеров шпаргалил.

— Да я не о том! — открыл Орлов свой буратинный рот, обнажив зубы далеко не деревянного человечка. Орлов улыбнулся, а рот распахнулся от уха до уха. Варвара не выдержала, засмеялась.

— Вот вы опять смеетесь и все смеются. А мне не смешно. Из-за этого рта, из-за этого рубильника, — Орлов с силой дернул себя за нос, — и девушки не любили. А я мужчина, как тут в грех не впадешь?

— Слушай, Орлов! Если ты будешь еще и подслушивать, у тебя и уши станут, как у осла, ты уж прости. А если говорить без смеха. Как тут у вас глаголят? «Мужчина должен выглядеть...».

— Как, как... Ну, чуть покрасивее обезьяны.

— Ты и сам ответил. Не лицом красен человек, а своими поступками, душевными качествами. На твоем пути будет такая женщина, которая тебя поймет. Ты только сам не спеши, как в прошлый раз...

— Понял, понял, Варвара Александровна, не надо! Насчет учительской скажу: больше не буду торчать под дверями, слово даю. И сам подумал: некрасиво слушать плохое о хорошем человеке. Стыдно.

— Стыдно? — Варвара снова засмеялась. Видно, сказывалось пережитое нервное перенапряжение. — Давно ли сам говорил: «Где был стыд, там мох вырос».

— Говорил. И даже под дверями учительской давно не торчал. С самого марта. Сегодня грех вышел. Пороки-то не сразу изживаются. Меня Везувия приглашала осведомителем у ней поработать. Нашла дурака. Раньше у ней служил Дмитрий — «шнырь» кривой, пока старый хрыч от паралича не загнулся, все, что слышал и видел, пересказывал. Этим и держался возле школы. Вот бывший завхоз на это дело не клевал. Скажу вам: готовит Везувия против вас что-то. Но что — не знаю. А замышляет. Один пацан мне доложил. С Шурбинским у нее вась-вась! Смотрите в оба. Как на духу. Я не стукач. Скоро на волю ухожу. Много понял, пока вас подслушивал. Хорошие вы люди — учителя, только ушлые. А ваша Везувия — стерва!

— Что ты мелешь, Емеля! — попробовала остановить его Варвара.

— Не мешайте. Я, может быть, первый раз говорю откровенно на этой проклятой зоне. Спустит Везувия на вас Полкана, а вы в кусты, все, кроме вас, конечно. За что и уважаю. Непоколебимый вы человек, сильный, а здоровье губите. И все больше за других, не за себя, вступаетесь. Уходите отсюда.

— Рядом с навозом ходите, не испачкали бы? Ведь так измажут, что и не отмоетесь.

Молча подошли к вахте. Варвара взяла сетку. Говорить ничего не хотелось.

— Вы за меня, Варвара Александровна, не переживайте, — виновато замялся Кудрявцев, — мы устали от больших перенаселенных жилых секций, хочется тишины, уединения. А в школе мне было хорошо. У меня фактически в жизни еще не было своего дома. В школе я почувствовал, что такое слово «дом». Без школы будем все лето скучать. Отдыхайте сегодня. Завтра последний экзамен.

По дороге, наедине с полем, Варвара продолжала разговор с Везувией.

— Если бы я была писательницей, я написала бы о вас. Вы яркий антипод учителя, антилитературный типаж. Только жаль, ваш образ не пропустят в печать. Вы не типичны как директор школы семидесятых годов. Вы не типичны вообще как советский человек. Вы просто — хамелеон семидесятых! Есть же такое в природе на удивление. Рядом с совершенными организмами живут и существуют низшие формы жизни, как сине-зеленые водоросли. И что самое страшное, что живут не хуже высокоразвитых. Приспособились, темнят, заболачивают жизнь и даже приносят пользу — питают порой более высшие организмы.

— Вы чего там скрипите? — неожиданно громко спросил мужской голос. Варвара оглянулась. Ее догонял Вахин.

— Юрий Петрович, вернулись? Долго же вас учили! Чего скриплю, спрашиваете? Вот подшипники шейные рассыхаются, — пыталась пошутить Варвара.

— С Везувией все воюете? Да, пора нашему отделу взяться. Все дела да дела. Хоть и относитесь вы к органам народного образования, но ваши дела — тоже наши.

— А откуда вы знаете? Мы же не жалуемся?

— Вот и напрасно. Земля — слухами живет. Это — не сор, это — реальность. Ваша Везувия нас как директор тоже не устраивает. Повадочки у ней какие-то... Вахин не докончил. Вот вернусь из командировки, на поселение надо съездить, посмотреть, как там «наши» устроились. Нынче много уехало. Займусь вплотную школой.

— Счастливого пути и возвращения! Привет бывшим ученикам. Передайте наказ: кто школы не окончил, чтобы учились. Так и скажите: учителя велели.

— Вы, Варвара Александровна, не печальтесь. Разберемся.

— Юрий Петрович, Гусева выручать надо. И еще: повнимательнее к Кудрявцеву. Человек на исправление пошел, надо поддержать. Громовская «кодла», простите, группа активизировалась.

— Громовской группой мы уже занимаемся. Гусевым — тоже.

— Юрий Петрович, не мое это дело, но и Шурбинский — оперативник волнует.