Как-то, не выдержав, обратилась к самому Визарию. Не могу сказать, с чего он мне страшен был. В его дому жила, зла от него не видела. А всё же боялась. Был он со служением своим спокоен и холоден, как горный кряж: ни гнева, ни жалости. И даже имя его – Марк – было, как удар меча, рассекающий плоть. Смородине нравилось, а я сжималась, когда слышала.

Не враз решилась подойти, разговор начать. И сам он страшил, и тень, за спиной стоящая.

Он выслушал молча, глядел спокойно. Не то, чтобы не верил, а только и чувств никаких не выказал. Каменным было лицо. Не выдержала я, спросила:

– Что же, всё равно тебе?

Вольно им, мужикам, о жизни не думать! А баба как же, что останется с малым дитём на руках? А Томба, который так его любит, что всё простил: и унижение, и увечье! Я бы не смогла, ну да кто меня спрашивал?

Голос у Правого глухой был, а в тот раз и вовсе издалека звучал:

– Изменится ли что-нибудь, если я буду вести себя по-другому? Если знаешь, скажи, сестра.

И снова ему было всё равно, что я о нём думаю. Сам сестрой назвал – за всех решал, не спросясь. Меня зло взяло. Столько людей он убил, что сам не заметил, как убил и себя. Или может, он и прежде был такой неживой – со своим мёртвым богом?

– Что менять, это ты сам решай! За тобой чёрная тень идёт. Тебя и заберёт – не сегодня, так в следующем бою.

Он глаза сощурил, мне вдруг показалось – вот-вот улыбнётся:

– Так что же, не биться мне?

Не боялся он ни смерти, ни боли. Боялся ли чего в миру – не ведаю!

– Хорошо, давай поглядим, - сказал он, поскольку я молчала. – Я не выйду в бой. И беднягу Каллистрата казнят за воровство, которого он не совершал. Невеликая потеря для людей, согласен. Зато я свою жизнь сберегу. А чёрная тень пусть ходит между людьми, пусть ищёт себе другую добычу! Так ли, сестра?

Снова он меня сестрой называл. И улыбался, уже не таясь, ласково так. Как на дуру убогую глядят, а слов её не слушают. Чего слушать, коли сам умнее всех?

– Я жизнь сберегу. А только для чего людям нужна такая жизнь? Меч, что не рубит, мужчина, который не хочет защитить, - и добавил серьёзно. – Должны быть в мире вещи намного больше нас самих, понимаешь? Иначе это будет очень маленький мир.

Молвил и пошёл, а я осталась.

Я и сама ведала, что никого не смогу оберечь. Для того вновь надо было спознаться с волшбой, а она для меня запретна стала. Белые Девки не позволят. Да и надо ли оберегать? Визарий ни о чём не жалел, никого не боялся. Ну, и бог ему судья.

А всё же отлегло у меня от сердца, когда появился в нашем дому худой мальчик Давид, рисовальщик из обители. Покой от него шёл – точно погружалась в сон, миром веяло. Хоть в душе-то у него мира не было – всё понять чего-то хотел. Потому и заступилась за него, когда Лугий прочь гнал. А ещё мне странно стало, как Визарий на него глядел. И синие глаза щурились насмешливо, но без холода. Мне подле Давида покойно было. А Правому он зачем?

Христианский бог чудесных вещей людям не дарил, у него, сказывают, у самого чудес немного было. Должно потому затихали голоса иных богов там, где люди обращались к Христу. И волшба силу теряла. Их священники баяли: оттого, что Нечистым послана. Я про то не ведаю. А только и моё потустороннее зрение уходило, когда рисовальщик молился подле. И тем ещё он мне люб был с богом своим распятым.

Сказала, что Давид нам во благо послан, а не поняла, что боги его орудием избрали, чтобы Правого победить. В том ли благо было, что заманил Меча в ловушку? Или уж в том, что предупредил нас, когда его не стало, и успели мы из Истрополя утечь, жизни свои спасая.

Сейчас вспоминать, как оно было, так кажется мне: всё я знала уже в тот вечер, когда мы сидели за столом и сходили с ума по пропавшему. И чудилось, будто повисли под потолком пыльные паучьи тенёта, будто занавеси. И смерклось в доме, и даже масляный светец не мог рассеять эту тьму. Видел ли кто, кроме меня? Тенёта были, а Чёрного не было. Ушёл вместе с тем, кого сгубить хотел.

Три дня мы ждали. Лугий по городу ходил, искал. Подозревал он какого-то Маго, а я уж ведала, что напрасно всё – не найдёт. И перед глазами снова качались неприкаянные ветви. Не будет покоя!

Утром третьего дня Лугий пришёл. И Аяна выскочила навстречу. Что он сказал ей, я не чуяла – было ещё далеко. Но она споткнулась враз, руки поднялись – и опали. И хлынула стылая тьма из нутра, как вода в полынье. И закрутился водоворот, отбирая разум.

Как я подле оказалась – не ведаю. Почему её погрузила в сон прежде, чем сделает или молвит чего? Почему Белых Девок не побоялась? Видно то, что из Аяны наружу рвалось, стократ страшнее было. Мне баяли о богинях, которые требовали от женщин крови мужской. При Луне эти девки жили, Луне служили, ни добра, ни любви не знали. Не ведаю, правда ли, а только в тот миг не стало плотины, которая в Смородине эту силу держала, замыкала. Я уже сказывала, что Правый ей не только заступой был. В тот же миг сведала, от чего он её берёг. Пробудись эта сила тогда, остался бы кто из нас живым на берегу?

Потом мы ехали прочь, поспешали, подхватив самое ценное. Не было Правого, чтобы перед всеми сказать: не виновны мы ни в чём. Его судом неправедным судили, нас едва ли пощадят.

Смородина в возке лежала. Я с детьми сидела подле. Златка плакала всё, она ничего не понимала, а убивалась по Велоне. Старая белая сука, когда Лугий пришёл, положила голову на лапы и не встала больше. Дочка за сборами собаку не забыла, к ней подошла – а она уж мёртвая. Хозяина не пережила. Скажи ты, животина, что она понимает? А вот поняла раньше нашего. Поняла, что не вернётся он.