Шрифт:
— Кто это сделал?
— А я знаю? — злобно вскинулся Байдаков. — Знал бы — убил гада!
Мнишин с Валиулиным переглянулись.
— А дальше что ты делал?
— Что… Похоронили мы Рыжего с пацанами. Тут же, во дворе. Настроение, конечно, хоть сам вешайся. Ну и пошел в магазин, куда ж еще…
— Это во сколько было?
— Да часов в двенадцать. Ребята знакомые в очереди стояли. Взял я сразу пару коньякевича, они три портвейна. Врезали, как полагается… За упокой души Рыжего.
— И что потом?
— Что потом? — переспросил Витька. — Проснулся утром, голова квадратная и это вон, — он мотнул головой в сторону денег на столе, — по всем карманам распихнуто. Встал кое-как и поехал в «Пять колечек» на поправку. А там повело меня, видать, на старых дрожжах…
— Как ты поправлялся, мы знаем, — нетерпеливо перебил его Мнишин. Расскажи-ка лучше, что ты делал вчера после того, как распили у магазина.
Байдаков наморщил лоб и погрузился в глубокое раздумье.
— Черт его знает, — наконец сообщил он. — Пили — помню, а дальше — нет.
— И часто с тобой так бывает? — поинтересовался Валиулин.
— Бывает… — эхом откликнулся Витька. — Особо, когда намешаешь всякой дряни, — его передернуло. — Иногда утром гадаешь: как домой дошел? А на автопилоте!
— Ну, вот что, автопилот, — зловеще начал Мнишин, но тут зазвонил телефон. Голубко взял трубку и сразу передал ее Валиулину. Тот послушал, покивал, сказал «спасибо» и положил на место. Потом повернулся к нам.
— Пальчики его, — сказал он и с каким-то новым выражением посмотрел на Байдакова. — Так что времени не теряйте, дуйте к прокурору за постановлением, проводите обыск.
Я увидел, как напрягся и замер Байдаков.
— Вы это про что? — спросил он с глухой угрозой. — Это про какие пальчики?
— Про твои, про твои, — с усмешкой ответил Мнишин и обратился к Валиулину: — Можно, Валерий Михалыч?
— Давай, — кивнул тот. — Ты начал, тебе и заканчивать.
— Гражданин Байдаков, — сказал Мнишин, глядя поверх Витькиной головы, — вы подозреваетесь в убийстве Черкизова Викентия Федоровича, совершенном вчера в его квартире…
При этих словах Витька странно оскалился, и я не сразу понял, что он смеется, — такой неподходящей была его реакция.
— Я? Кешу? Да что я, сумасшедший? Быть того не может!
— Может, — жестко оборвал его Мнишин. — Номера двадцатипятирублевых купюр, обнаруженных у вас при доставке в медвытрезвитель, идут подряд с номером купюры, обнаруженной в сейфе убитого. Они из одной пачки. И еще. Перед смертью Черкизов с кем-то выпивал. На одном из стаканов его отпечатки пальцев, на другом — ваши.
Байдаков больше не скалился. Он сидел, крепко сжав голову руками, словно боялся, что она вот-вот разлетится на кусочки. Его лицо было пепельно-серым в черных разводах.
— Вот она, проклятая, до чего доводит, — осуждающе прогудел майор Голубко.
Витьку увели два милиционера. Валиулин в задумчивости походил по кабинету, руки за спину, остановился у окна и, не оборачиваясь, сказал как будто сам себе:
— Похоже, он правда ни черта не помнит. Только все это — лирика. Завтра в камере он прочухается и выдаст нам, к примеру, что деньги ему Черкизов одолжил, а вино они пили вместе утром или даже прошлым вечером. К сожалению, на дверце сейфа никаких отпечатков, кроме черкизовских, не обнаружено. Вот так-то.
Он на каблуках повернулся к нам:
— Ищите орудие убийства — раз, каких-нибудь свидетелей, которые видели Байдакова между семью и девятью вечера — два.
Мнишин с сомнением шмыгнул носом:
— Валерий Михалыч, он в том же доме живет, через два подъезда. Опять уверенности не будет.
— Значит, нужны свидетели, которые видели его входящим или выходящим из подъезда Черкизова.
— Будем искать, — вздохнул Мнишин. И Валиулин кивнул:
— Как хлеб ищут.
5
С Витькой Байдаковым я первый раз столкнулся лет в двенадцать. То есть знал-то я его, конечно, и раньше, с тех пор как он вместе со своими родителями поселился в стеклянном доме. Витькин отец был какой-то шишкой в закрытом «ящике», мать певица, но, видать, и шишка была невелика, и певица не Бог весть какая, потому что папаша все время мотался по командировкам, а мамаша с гастролями от областной филармонии. Очень часто поездки эти совпадали, и Витька жил в свое удовольствие, не отягощенный родительской опекой, со старенькой домработницей, которая чуть не с младенчества кормила его, поила, души в нем не чаяла и которую он в грош не ставил, обзывал в глаза старой дурой, отчего она плакала. Теперь произошла диффузия, под толщей лет нижние слои памяти перемешались, и я уже не помню, когда узнал подробности Витькиной жизни: до моего первого столкновения с ним или гораздо позже.