— Где эксперт? — не оборачиваясь, спросил следователь.

— Тут я, — протолкался сквозь толпу Гужонкин.

— Посмотрите, сможем что-нибудь сделать?

Леня подошел вплотную к стене, всмотрелся и пробормотал:

— Что-нибудь сможем…

После чего поддел ногтем край дверцы, и она открылась. В первое мгновение мне показалось, что сейф абсолютно пуст, но сейчас же я понял, что это не совсем так: внизу под полкой, разделяющей его на два отделения, к задней стенке прилипла новенькая двадцатипятирублевка.

Следователь вздохнул. Наверное, как и я, ожидал чего-то большего.

— Пишите, — кивнул он помощнику. — В спальне в капитальной стене справа от входа под картиной обнаружено углубление, представляющее собой сейф со стальной дверцей, размером… — Гужонкин приложил рулетку, — размером тридцать сантиметров в ширину, пятьдесят сантиметров в высоту, двадцать сантиметров в глубину. Замок открыт…

Я выбрался в коридор, за мной Панькин.

— Как бы нам воду пустить? — поинтересовался он. Я не сразу понял, о какой воде речь. Воды кругом было предостаточно.

— Воду, жильцам, — смущаясь, объяснил Панькин. — Мы стояк-то того… Весь подъезд без воды…

Вызвав Гужонкина, я растолковал ему ситуацию. Он понятливо кивнул, быстро оглядел в ванной комнате стены, с помощью лупы осмотрел рукоятки кранов, заглянул в саму наполненную до краев ванну, потом потянул за цепочку и выдернул пробку из сливного отверстия.

— Ни черта нет, можете делать, что хотите.

Панькин двумя руками проворно завинтил оба крана, приговаривая себе под нос осуждающе:

— Хлестало-то небось… Хлестало…

Что-то странное показалось мне в этом обстоятельстве, мелькнула в голове не мысль даже, а как бы изнанка мысли — мысль шиворот-навыворот, которую еще предстояло привести в нормальное состояние. Но легкость и прозрачность ее были таковы, что появление зама по розыску майора Мнишина смяло и развеяло эти разрозненные туманные клочки. Заглянув в ванную, он сказал, изучая погон на моем левом плече:

— Северин, хватит тут болтаться. Бери Дыскина, начинайте отработку жилого сектора. Для сведения: врач сказал, что смерть наступила вчера между девятнадцатью и двадцатью одним.

— Кто там?

— Ваш участковый. Откройте, пожалуйста.

Меня долго рассматривают в глазок, потом дверь открывается. Щуплая, как цыпленок, старушка в редких розовых буклях окидывает меня с головы до ног придирчивым взглядом блеклых, но ясных глаз. Спрашивает сурово:

— По какому поводу? — И тут же, не дав ответить на первый вопрос, задает следующий: — Что это вас там, внизу, столько понаехало?

Я отвечаю сразу на оба:

— С соседом вашим несчастье случилось.

— С соседом? — В тревоге она прижимает к груди маленькие сухие руки. — С кем?

— С Черкизовым, из сорок четвертой.

— Черкизов? — Она заметно успокаивается. — Не знаю.

— И вздыхает без особого сожаления: — Дом у нас большой… А что с ним?

Но я ухожу от ответа. Зачем волновать пожилую женщину…

— Скажите, вы вчера вечером выходили на улицу?

— На улицу? Я? Господь с вами, там же сейчас все течет и сплошной лед под ногами! Вот чем вам надо заняться, раз вы участковый, — воодушевляется она, дворниками! Дворники теперь совершенно не желают выполнять свою работу, а пожилые люди ломают руки и ноги! Я вам скажу, — тон ее делается доверительным, — если в моем возрасте сломать шейку бедра…

Медицинская тема в принципе необъятна, поэтому я вежливо киваю:

— Спасибо, обратим внимание. Так, значит, вы вчера ничего необычного не слышали и не видели? — Она пожимает худенькими плечиками, и я задаю последний вопрос: — С вами кто еще живет в квартире?

— Дочь и внучка.

— Они когда обычно возвращаются домой?

— Дочь часов в шесть. А внучка — студентка, она… как когда…

Я делаю пометку в блокноте. Теперь моя задача — быстро и с достоинством ретироваться. Но не тут-то было.

— Ах, кстати! — Старуха цепко хватает меня за руку и тащит к окну. Идите-ка сюда, блюститель порядка! Смотрите! — Отодвинув занавеску, она тычет куда-то вниз искривленным пальцем: — Видите фонарь? Он не горит уже вторую неделю! И каждый раз, когда Эллочка вечером звонит нам, что идет домой, я вынуждена сидеть у окна и караулить ее, когда она сворачивает от метро! Ну не безобразие?

Я записываю в блокнот про потухший фонарь, а во мне самом загорается надежда:

— Вчера вы тоже ее караулили?