Не могу понять, как это случилось, но через мгновение «Волга» оказалась уже не слева, а справа от нас. Там, наверное, сидел водитель высочайшего класса с великолепной реакцией, он обошел меня, выскочив на мою сторону улицы. Наша машина влетела в водяную тучу, дико вибрируя, пропахала еще десятка два метров и остановилась.

Поразительно, но все мы несколько секунд сидели, не проронив ни звука, пока через заляпанное грязью и мокрой пылью ветровое стекло не заглянуло чье-то испуганное лицо. Потом выяснилось, что это был шофер-поливальщик.

— Приехали, — сказал Феликс. — А вот и торжественная встреча.

Действительно, со всех сторон к машине бежали люди. Мне было не до шуток. Ватными руками отстегнув ремень, я, как сомнамбула, вылез наружу.

— Пьяные, что ли? — спросил кто-то.

— При чем тут пьяные, не видишь — колесо отлетело, — возразил другой.

— Живы? — спросили сразу несколько человек.

— Вроде… — ответил я, с трудом ворочая языком. Кругом собралась уже довольно порядочная толпа. А ведь минуту назад улица казалась совершенно пустынной. Один за другим вылезли Феликс, Лика и Светлана.

Машина стояла, косо уткнувшись в парапет; Левого переднего колеса не было, ступица стесана, как яблоко, которым прошлись по крупной терке. Через весь мост тянулась глубокая борозда в асфальте.

— Я видел, я видел! — говорил в толпе кто-то возбужденный. — Ка-ак завизжит, ка-ак пролетит надо мной чтой-то черное! Мамочки, думаю, конец света! А это, значит, колесо ихнее…

— Домкрат у тебя есть? — спросил шофер поливальной машины.

Я кивнул.

— Давай, пока народ есть, поднимем, а ты поставь его. Чего стоишь? прикрикнул он на Феликса. — Иди вниз, под мост, туда баллон ваш ускакал. А ты не переживай, — снова повернулся он ко мне. — Всякое бывает. Живы все и слава Богу!

С помощью прохожих мы подняли машину и поставили на домкрат. Пришел Феликс с двумя добровольцами: они нашли колесо довольно быстро на железнодорожных путях.

— Сними по одному болту с других колес и поставь сюда, — продолжал давать советы поливальщик. — В другой раз умнее будешь. Небось менял на запаску, а закрутил плохо.

У меня не было сил ни возражать, ни соглашаться. С помощью Феликса я стал прилаживать колесо на место. И тут увидел, что все четыре болта торчат из своих гнезд в ступице, лишенные головок.

Я осторожно выкрутил пальцами один из них. Сомнений быть не могло: его подпилили ножовкой на девять десятых диаметра, а дальше он уже обломался сам. То же самое было с остальными.

Толпа, убедившись, что все самое интересное позади, быстро рассасывалась. Уехал доброжелательный поливальщик. Но я тронулся в путь не раньше, чем проверил болты на всех остальных колесах.

— Вот, значит, зачем эта сволочь ходила звонить, — сказал Феликс, когда мы наконец поехали дальше. — Ну погоди, заяц!

— Но не могли же они пилить нам болты на глазах у всего Калининского проспекта? — испуганно спросила Лика. Ответил Феликс, опередив меня на секунду:

— У них эти болты были готовы заранее. А одни выкрутить, другие вкрутить — минутное дело.

Да, думал я, пожалуй, так и было. Утром болты стояли нормальные, иначе они той гонки не выдержали бы. Днем перед редакцией эти типы крутиться возле моей машины не рискнули бы: там всегда полно водителей и прочего народа. Остается только вечер возле Дома журналиста.

Мы отвезли Лику и поехали к дому Светланы. Я вышел, чтобы ее проводить.

— Ты был великолепен, — сказала она, глядя на меня с улыбкой, когда мы ждали лифта. Я взял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Несколько секунд мы стояли обнявшись. Потом она с коротким смешком отстранилась:

— По-моему, это у тебя что-то вроде эдипова комплекса. На школьной почве.

— Бабушка уехала? — спросил я.

— Пока нет, — ответила она. — Но есть надежда.

По пути домой Феликс спросил:

— Ну и что ты думаешь по этому поводу?

— Все идет по плану, — бодро ответил я. — Похоже, эти ребята решили взяться за меня всерьез.

Но на самом деле никакой бодрости я не испытывал.

На воскресенье у меня никаких дел, кроме встречи с Латыниным-папой, не намечалось. Поэтому, проснувшись, я лежал на раскладушке, сладко потягиваясь, бездумно пялясь в потолок и каждой хромосомой ощущая, что никуда не надо спешить, не надо вскакивать, бежать сломя голову, кого-то разыскивать, что-то выяснять, короче, не надо работать. Единственное, о чем стоило поразмыслить, не соснуть ли еще часок-другой.