В своей жизни мне однажды посчастливилось видеть, как говорят дети, живого Гагарина. Было второе воскресенье октября шестьдесят шестого года. Кишинев торжественно праздновал 500-летие. Я направлялся на Рышкановку в студенческое общежитие политехнического института по улице Флорилор. Там жил, вернувшийся со службы в армии и учившийся в политехе Тавик, мой двоюродный брат.

Около одиннадцати часов утра я оказался на кругу разворота троллейбуса на Московском проспекте. Дальше был ещё дикий пустырь. Вся территория тогдашней Рышкановки представляла собой огромную строительную площадку с множеством устремившихся в небо стрел строительных кранов.

В метрах сорока от конечной троллейбусной остановки и десяти-пятнадцати метрах от меня затормозили несколько белых и серых, нарядных в своей ухоженности, "Волг". Вышедшие из машин люди сгруппировались полукругом возле военного. Это был невысокого роста в серо-голубой шинели полковник. Лицо его было настолько знакомым, что я невольно кивнул ему в знак приветствия, когда мне показалось, что он посмотрел на меня.

– Кто этот военный? Судя по лицу, я видел его довольно часто. И не с нашей военной кафедры. Да знаком я с ним! Сто процентов! Где мы с ним общались? Кто же всё-таки этот полковник в голубой лётной фуражке?...- мельтешил в моей голове рой вопросов.

Я тупо уставился в лицо военного, стараясь поймать его взгляд.

– Тогда-то по взгляду я его и узнаю!

– Гагарин! Гагарин!
– несколько возгласов, отрезвляюще и волнующе одновременно, хлестнули мой слух.

Всё мгновенно встало на свои места. Приземистый плотный человек в черном плаще что-то рассказывал Гагарину, широким жестом показывая на строящиеся здания. Это был Иван Иванович Бодюл, тогдашний первый секретарь ЦК Компартии Молдавии, хозяин республики. Рядом стояли Александр Диордица - Председатель Совета Министров и Ильяшенко - Председатель Президиума Верховного Совета.

Через несколько минут гость нашей столицы и все окружавшие его расселись по автомобилям. Машины плавно тронулись и скрылись по направлению к центру города. А я пошёл к Тавику.

Ах, эта свадьба, свадьба,

Свадьба пела и плясала.

И крылья эту свадьбу вдаль несли.

Широкой этой свадьбе

Было места мало,

И неба было мало и земли

Р. Рождественский

Ах, эта свадьба...

Описывать современные свадьбы, добрая половина которых больше напоминает ярмарку тщеславия, для которых, как для визита к королеве, шьется предназначенное на один раз дорогое платье, где сваты, нанаши и близкие родственники, пританцовывая под оглушительную музыку, потрясают ключами от квартиры, машины, паспортами бытовой техники, не буду.

Не буду потому, что в угаре самолюбования и ревностно скошенного взгляда на подарки будущих родичей (как бы не переплюнули, если сваты побогаче и как бы не оказаться в дураках, если сваты беднее), молодые на таких свадьбах отодвигаются на задний план.

В селе еще не было электричества, не было телефона, радио и телевидения. Редкой роскошью были керосиновые лампы в домах самых зажиточных моих односельчан. По вечерам в домах зажигали каганцы - миниатюрные узкогорлые глиняные баночки, наполненные подсолнечным либо конопляным маслом, в которое был погружен конопляный фитиль.

Первый патефон появился в селе в конце двадцатых. Мама рассказывала, что послушать музыку и песни, когда музыканты были невидимы, как на чудо, собиралась добрая половина села. Танцевальные вечера в сельских клубах стали проводить уже в советское время, после войны.

Но жизнь шла своим чередом. Как и во все времена, рождались, росли, взрослели, женились, рожали своих детей, старились и умирали люди. А молодость на всех одна. Как в песне:

– Люди встречаются, люди влюбляются, женятся...

Первые чувства зарождались и в поле, когда раздетый по пояс, молодой косарь, играя мускулами под загоревшей кожей, без устали укладывает ровные валки скошенного хлеба, стреляя взглядом в сторону соседского надела.

Оттуда из-под надвинутой на глаза белой хустынки отстреливается в сторону парня взгляд девушки, проворно подгребающей серпом точное количество скошенных стеблей, ловко вяжущей перевясло и, наконец, укладывающей в капицу очередной сноп. И эта пристрелка взглядами в нелегком хлеборобском труде делает сильнее и неутомимей парня, более ловкой и грациозной девушку.

Первые чувства зарождались на пахоте, во время посевной, на прашовке под знойным июньским солнцем, на обмолоте хлеба. Первые искры взаимного притяжения пролетали во время танца на чужих свадьбах. Когда нечаянные, а то и преднамеренные озорные толчки более опытных соседей заставляют сталкиваться широкие груди парней с острыми и упругими девичьими.

И тогда вспыхнет ярким румянцем лицо девушки. Потупив взгляд, защищаясь от самое себя, выставит и упрет в грудь парня локти. А серьезный и напряженный взгляд парня тоже упрется, но во что-то далекое, видимое только ему одному. И только буйно пульсирующие толчки крови в жилах на его шее выдают бурю, разбуженную в груди невинным взаимным прикосновением.