под низким северным небом, молча смотрит на своё отражение в холодных водах Невы…

Поэт Иосиф Бродский как-то метко выразился - Питер страдает нарциссизмом… А иначе

и быть не может – город, который преимущественно стоит на воде и каждую минуту

может любоваться своим отражением, волей неволей грешит этим достаточно невинным

пороком. Санкт Петербург любит самолюбование, он как бы возникает из него,

продолжаясь в изумлённых глазах многочисленных зрителей роскошью императорских

резиденций и сказочной фантазией парков в обрамлении зеркальных каналов.

О надуманности и призрачности Петербурга давно слагают легенды, а древнее

пророчество кликуш и раскольников времён Петра «Быть пусту месту сему…» за более

чем три века, казалось, вот-вот сбудется. Но этот вечный город снова возникал из глубин

наводнений, кровавой суеты революций и костлявой стужи блокады, обновляясь и

очищаясь в горниле страстей природных и человеческих. Вместе с превратностями

истории менялось и название этого странного города, но прежнее, изначальное – Санкт

Петербург, словно заколдованная молитва, возвратилось на круги своя и снова гордо

сияет в северных балтийских широтах.

Архитектура города отражает всю его бурную историю, включая прихоти временных

владык и случайные стечения обстоятельств. До Елизаветы, дщери Петра Великого, город

рос сам по себе, впитывая в свой каменный наряд сомнительные вкусы вельмож и

временщиков, без опаски смешивая разнообразные стили и архитектурные традиции.

Весёлая и жизнерадостная Елизавета привнесла в этот хаос темперамент южной

архитектуры, прославляя бессмертные творения итальянского архитектора Франческо

Растрелли, и предоставив ему неограниченный кредит на широкие реализации своих

архитектурных фантазий в стиле барокко. Растрелли после долгих лет упорной работы

существенно изменил облик Петербурга, придав ему известную утончённость и

изысканность. Главное творение гениального маэстро - Зимний Дворец стал некой точкой

отсчёта, и для города и для правящей династии. Идеально вписанная в панораму

стальных вод Невы и блеклого северного неба, зимняя резиденция русских царей на

долгое время стала центром Империи, всех её главных событий, внутренней и внешней

политики. Чуть позже, во времена царствования Екатерины Петербург познал немецкий и

французский стиль архитектурных изысков, а гордая Нева была закована в безупречный

финский гранит, что также являлось неким символом величия начинаний императрицы.

Но в целом архитектура города уже жила собственной жизнью – расправивший плечи

Санкт Петербург в екатерининскую эпоху сам диктовал Европе и моду и стиль. Поэтому

все последующие дуновения и эксперименты в градостроительстве были поглощены

объёмной и выразительной индивидуальной стилистикой, которая полностью

сформировалась к тому времени и царствует по праву и в наши дни. Как достойный

финальный аккорд в процессе становления Великого Города напротив Исаакиевского

Собора вознёсся на дыбы Медный Всадник, сотворённый капризным старцем Фальконе,

измученным придворными интригами и славным российским казнокрадством. Неистовый

Пётр на неистовом скакуне – злой и добрый гений Санкт Петербурга, его бессменный

грозный символ, заваривший питательный духовный брульон для будущих

фантастических замыслов великих художников, поэтов и писателей.

Но не причудливая архитектура и не величественная Нева с её притоками и каналами, и

уж, тем более, не наличие династического духа и царской усыпальницы создали тот

мрачновато притягивающий колорит Петербурга, который на протяжении многих веков

манит и ужасает своим неразгаданным мистическим ореолом, тихо мерцающим над

городом в тишине белых ночей…

…Мертвецы…Десятки, сотни тысяч мертвецов, щедро удобривших питерскую землю,

своим невидимым присутствием направляют сознание живых в самые мрачные

лабиринты размышлений и психологических опытов. Иначе как объяснить тот

противоречивый культурный пласт, сравнимый по своей мощи и размерам разве что с