– Наверх пошли, – приказал Кручинин скучным голосом, решив, что она тянет время. – До трех считаю, потом выстрелю.

Вопреки его ожиданиям, она не испугалась, хотя он говорил правду. У них ушло слишком много времени на ностальгические воспоминания, и Кручинин понимал, что сюда вполне может подняться кто-нибудь из продавцов или охранников с вечерним обходом центра.

– Сосчитай до десяти, – посоветовала Вика. – Пока считаешь, я успею тебе рассказать кое-что о твоей жене. То, чего ты наверняка не знаешь.

Алиса вздрогнула, подалась ей навстречу, и Вика, взглянув на нее, уловила мольбу в ее взгляде. Но сейчас ей было не до того, чтобы жалеть кого-то, кроме себя. Так или иначе, но она собиралась реализовать свой план.

– О жене? – протянул Кручинин. – Лиска, она собирается мне что-то о тебе рассказать, слышишь?

И с ласковой усмешкой взглянул на Алису. Но то, что он увидел на ее лице, стерло эту усмешку. Обернувшись к стоящей у стены Вике, он бросил лишь одно слово:

– Говори.

Пистолет по-прежнему был нацелен Вике в живот, и она ощутила, как внутренности сворачивает спазмом. На мгновение ее охватил животный ужас, и в голове промелькнула нелепая мысль: «Я не знаю, сколько там пуль», – как будто это имело какое-то значение. Она сглотнула, отвела взгляд от пистолета и даже нашла в себе силы усмехнуться точно так же, как он, и выговорить четко и неторопливо, не глотая слова:

– Задай ей один вопрос. Спроси, какая фамилия у ее отца.

– Детка, она о чем? – вкрадчиво проговорил Кирилл, оборачиваясь к Алисе, но не выпуская Викторию из поля зрения. – А?

Алиса молчала.

– Эй, скажи ему! – подзадорила ее Вика. – Что, не хочешь? Так я сама скажу.

– Ее девичья фамилия – Веснянина, – процедил Кручинин.

– Правильно, Веснянина. Только это фамилия по матери. А по отцу у твоей любимой жены совсем другая фамилия. Сказать, какая?

Вспышка бешенства в его взгляде была ей ответом, и Вика попятилась бы, если бы было куда. Кирилл сделал еще шаг к ней, и она торопливо проговорила, почти выкрикнула:

– Пронькина! Пронькина ее фамилия по отцу!

Кручинин остановился, нахмурившись, и вдруг проблеск узнавания мелькнул на его лице.

– Пронькин?! Это же...

Расширенными от недоверчивого изумления глазами он уставился на Алису. Виктория, замершая у стены, подумала, что никогда прежде не видела его настолько ошеломленным.

– Это же зиц-председатель... Тот лох, который сдох в тюрьме! Придурок!

– Не смей!

Неистовая ярость, прозвучавшая в голосе Алисы, поразила их обоих. С девочкой, до того казавшейся заторможенной и закрывшейся от происходящего, произошло преображение настолько стремительное, что ни Кирилл, ни Виктория не ожидали этого, и Вика подумала, что, если бы пистолет был в руке Алисы, участь ее мужа была бы предрешена.

– Так ты дочь Пронькина?! – повторил Кирилл, словно не в силах поверить.

Но зрительная память уже подсказала ему, что это правда. Он вспомнил Пронькина, над которым смеялся весь завод, его рыжеватые торчащие волосы, придававшие ему вид полубезумного изобретателя, и увидел в лице женщины, стоявшей напротив, его черты. Кручинин выругался и сделал шаг назад, словно встретил призрака.

– Но зачем же ты... – выговорил он, – зачем же ты замуж за меня вышла? Зачем спасла-то, дура? Или ты любила меня?

Омерзение, отразившееся на ее лице, яснее всяких слов дало ему ответ.

– Любила? Тебя?

Она покачала головой и неожиданно улыбнулась – нежной, еле заметной улыбкой.

– Я любила папу с мамой, – сказала Алиса Кручинина, и это прозвучало беззащитно и по-детски. – И сейчас люблю.

Я уже говорила вам, что меня зовут Алиса? Кажется, да, и даже призналась, что это мое второе имя. Но я не говорила вам всего остального...

Видите ли, я почти никогда не вру, только кое о чем умалчиваю. А знаете почему? Потому что на вранье человека очень легко поймать. А вот на умалчивании – куда сложнее. Я – виртуоз умалчивания, поверьте. Думаю, даже искренне рассказывая вам обо всем, что происходило в моей жизни, я смогла не сболтнуть лишнего.

В детстве я поменяла имя: мне не нравилось быть Ириной, и я стала Алисой. А чуть позже, когда мне выдавали паспорт, я сменила и фамилию: некрасивую папину на звучную мамину, девичью. Папа нисколько не возражал. Он очень любил меня, мой маленький смешной папа... Не просто любил – обожал, и я купалась в их с мамой любви, в нежности, в солнечном счастье, которое считала привычным существованием для себя.