Лиля смутилась:

— Я только думала…

— Ах, дорогая девушка, вы можете думать, это хорошо — думать. Но только не надо показывать, что вы думаете, если это против того, что вам теперь преподают. Послушайтесь меня, чтобы в будущем у вас не было неприятностей.

Песя Михайловна не могла вдаваться в подробности и объяснять малознакомой юной студентке, что всего два года назад, в 1948 году, на ее шефа профессора Бляхера, еврея, одного из лучших профессоров института, вдруг обрушилась волна критики. Это случилось после выступления Лысенко на сессии Академии наук. Бляхера критиковали за его учебник, который много лет считался лучшим руководством для студентов. Критики нашли, что в учебнике слишком много ссылок на западных ученых, что в этом отражается преклонение Бляхера перед Западом. Его обвинили в космополитизме и уволили. На его место очень скоро перевели из Курска молодую женщину-коммунистку, доцента Надежду Маховку. У нее не было ни опыта, ни знаний, но ей поручили срочно написать новый учебник. Это было ей не под силу, она просто переписала главы из книги Бляхера, без ссылки на него, только вычеркнула фамилии западных корифеев и вставила вместо них имена русских и советских ученых, в первую очередь Лысенко с его теорией управления наследственностью и изменяемости видов. По справедливости, Маховку можно и нужно было обвинить в плагиате, буквальном повторении чужого текста. Но изгнанный и униженный Бляхер сделать этого не мог. В издательстве «Медгиз» в книгу добавили ссылки на работы классиков марксизма и длинные цитаты из докладов Сталина на партийных съездах. Текст учебника был разбавлен политическими реверансами и ложными научными теориями. И Маховке дали за учебник премию как за лучшее учебное пособие года. Его напечатали большим тиражом и рассылали по институтам — тот же самый учебник, за который выгнали Бляхера.

Ничего этого Песя Михайловна не сказала Лиле, но закончила свой разговор еще грустнее, чем начала:

— Вы еще молоды, вам трудно понять, как нам тяжело приспосабливаться к переделкам прошлого. Когда повзрослеете — поймете. И еще, дорогая девушка, я с вами говорила откровенно и надеюсь, что вы будете держать наш разговор в тайне. Не болтайте, это может повредить нам обеим.

Лиля вышла из ассистентской комнаты растерянная: юный и неопытный ум не мог легко воспринять факты научной подтасовки и явную несправедливость. И ее поразила откровенность старой преподавательницы, объясняемая только тем, что они обе были еврейками. Получалось так, что евреи больше доверяли евреям. У них на курсе евреи тоже больше контактировали с евреями. Впрочем, так же и армяне — с армянами, и азербайджанцы — с азербайджанцами. Так постепенно образовывались на курсе малозаметные национальные группки.

В коридоре Лиле встретилась испанка Фернанда, она вопросительно уставилась на девушку, чуть сузив блестящие черные глаза:

— Что, тебя ругали за Менделя? У вас в Советском Союзе все так — одни только русские ученые совершили все научные открытия, а наши европейские ученые ничего не открыли, — и поворотом головы и движением плеч грациозно изобразила отрицание и осуждение.

И без того растерянная, Лиля поразилась еще больше:

— Ваши европейские ученые?

Так вот что — оказывается, Фернанда противопоставляла себя как европейку советским людям. Лиле не приходилось слышать такое. Да, но ведь она никогда и не общалась с европейцами.

— Фернанда, ты ведь выросла здесь.

Фернанда подняла плечи выше и гордо вскинула голову, глаза ее расширились и сверкнули огоньком:

— Я дочь испанского народа и всегда ею останусь. Вашим новым теориям управления наследственностью не переделать мои испанские гены, я никогда не изменюсь.

Лиля залюбовалась тем, как она стояла, как сверкала глазами, — спорить не приходилось.

Вот и в Фернанде тоже крепко сидела ее природная испанская закваска. Каждая национальная группа внутри чужой страны стремится к сохранению своих особенностей. Наверное, китаец Ли, если его спросить, тоже сказал бы, что гордится своим китайским происхождением. Но его не спросишь — когда другие в перерывах расслабляются и болтают, китаец читает каждую свободную от занятий минуту и в общих разговорах не участвует. Да ему и трудно их понимать.

В конце дня, когда студенты вышли из биологического корпуса, Лилю догнал Руперт. Обычно молчаливый, он вдруг горячо заговорил:

— Слушай, зачем тебе надо было вылезать со старым учебником? Я тоже читал его, и мне он нравится больше, чем новый. Но я молчал. Твое счастье, что это была еврейка Песя Михайловна. Другой мог бы сообщить об этом в деканат, и ты нажила бы неприятности.

— Зачем в деканат?

— Потому что ты учишься по старому учебнику, чего не положено по программе, да еще рассказываешь всей группе.

От слов «сообщить в деканат» на нее напал внезапный страх. Она сбоку посмотрела на Руперта:

— Неужели это так серьезно?

— В идеологии все серьезно. Если кто-то против того, что преподают, особенно против теории Лысенко, это считают политическим инакомыслием.

— Каким инакомыслием? Я не против Лысенко, я даже не знаю его теории.

— Если бы читала новый учебник, знала бы. Лысенко — это символ навязываемого нам единомыслия.

Лиля знала — Рупик самый серьезный и начитанный студент, он, конечно, знал все теории, а главное — понимал, что такое инакомыслие и единомыслие. Она испугалась: неужели из ответа на семинаре могли сделать против нее политические выводы? И лихорадочно соображала: что же будет? Она поставила себя в глупую ситуацию, ее могут исключить из института, как когда-то исключили маму. Домой она пришла подавленная, Мария сразу заметила:

— Что случилось?

Лиля рассказывала, глотая слезы:

— Я… я… сделала… ужасную… ошибку… — и пересказала все и свой разговор с Песей Михайловной.

Мария тоже заволновалась, она слишком хорошо знала, как из любой невинной мухи могут сделать слона. Но дочку надо было успокоить:

— Ну-ну, я думаю, ты напрасно так уж слишком переживаешь свою ошибку.

— Ты думаешь?

— Я почти уверена.

— Мам, значит, меня не вызовут в деканат? Может, мне самой пойти и все рассказать декану Жухоницкому?

— Думаю, что не вызовут и самой идти не надо. Если тебе преподавательница сказала, что это останется между вами, то не надо.

— Мам, знаешь, она спросила, еврейка ли я, и сказала, что сама тоже еврейка, а поэтому может говорить со мной откровенно. Мам, а почему евреи чувствуют друг к другу больше доверия?

— Потому что у евреев с евреями больше общего. И еще потому, что их отучили доверять русским. Теперь доверять никто никому не может. Все общество перетасовано и запугано, особенно интеллигенция. Старую интеллигенцию подменили на новую. Интеллигентные евреи пока еще держатся друг друга, но если так будет продолжаться, то и их перетасуют и тоже сделают доносчиками.