Разговаривать с профессорами генерал Рюмин не привык. Допрашивать их он умел, а вот разговаривать ему не приходилось. По совету хитрого Берии он не стал вызывать их в свой кабинет на Лубянке, а позвонил по правительственному телефону-«вертушке» министру здравоохранения Смирнову:

— Ефим Иванович, говорит генерал Рюмин, из Комитета. У нас с Лаврентием Павловичем к вам просьба: вызвать к себе нескольких профессоров для беседы по делу врачей-отравителей. Подозреваемые сознались в своих преступных действиях, но для протокола нам нужны компетентные заключения ученых о неверном, преступном лечении. Я к вам подъеду, и мы вместе попросим их дать такие заключения. Мы надеемся, что вы своим авторитетом повлияете на них.

Он назвал фамилии и время встречи.

Министр повесил трубку и сидел расстроенный. У него заныло сердце, пришлось принять нитроглицерин. Он сидел и думал: с тех пор, как завелось это ужасное дело о заговоре врачей-отравителей, он совсем потерял покой и здоровье и принимает нитроглицерин по нескольку раз в день. Ему и так уже говорили в ЦК партии, что в здравоохранении слишком много евреев и что некоторые из них незаслуженно занимают крупные должности директоров институтов и научных лабораторий. Он думал: да, в медицине много евреев, но они хорошие работники: медицина испокон веков была еврейской специальностью. Ему пришлось согласиться и скрепя сердце уволить некоторых из них. Но если он станет увольнять их всех подряд, то развалится все здравоохранение.

Его могли в любой момент обвинить в том, что где-то недосмотрел, могли снять, арестовать, сослать или расстрелять. Во время войны он был начальником Медицинского управления армии и знал многих из этих профессоров — они успешно работали на фронте и в тыловых госпиталях. Взять хотя бы профессора Мирона Вовси, главного терапевта Советской армии, генерала. Он знал, какой это прекрасный специалист и какой патриот. В глубине души он не верил в обвинения. И другие крупные специалисты наверняка не верят обвинениям. Но ему надо делать вид, что их вызов — это важное государственное задание. Ему бы подать в отставку — все равно его снимут. Но у Сталина министры добровольно в отставку не уходили: их или выгоняли с позором, или просто уничтожали.

Министр Смирнов поручил своему заместителю, профессору Александру Шабанову, вызвать завтра профессоров, а сам поехал домой. Секретарша и референт в приемной видели, как он проходил, пошатываясь и держась за стенку. Приходилось работать не за совесть, а за страх.

И этот же самый страх обуял вызванных профессоров и подавил их научную совесть, когда генерал Рюмин решительным тоном сказал:

— Преступники сознались в своих преступлениях, вам предлагается проанализировать их записи и дать заключение. Так и формулируйте: «Обвиненные назначали заведомо ошибочное лечение с целью убить членов правительства». Вот и министр товарищ Смирнов скажет вам то же самое.

У Смирнова все еще болело сердце, но он боялся, что, если не придет на встречу с профессорами, Рюмин доложит Сталину и его могут заподозрить и обвинить как «уклоняющегося». Говорить он не только не хотел, он даже не мог:

— Я согласен с генералом Рюминым. Мой первый заместитель профессор Шабанов и заместитель по кадрам Белоусов скажут то же самое.

Шабанов и Белоусов последние месяцы были заняты в основном тем, что вызывали к себе профессоров-евреев и сообщали им об увольнениях. Поэтому поговорить с другими профессорами о подписи под фальшивым документом им ничего не стоило.

Вызванные профессора сидели в полном отчаянии. Они хорошо знали обвиняемых, многие дружили с ними. Какие это были прекрасные и честные специалисты! Не могли они травить своих пациентов… Но страх, сковавший всех, страх за свою шкуру, победил: они дали заключение о преступно неверном лечении больных врачами-отравителями в Кремлевской больнице.

Министра здравоохранения Смирнова вскоре уволили.

Сталину было уже семьдесят три года. С высоким артериальным давлением и склерозом мозговых сосудов, он перенес три скрытых кровоизлияния в мозг [53] . Параноики не вполне осознают действительность, в их отношении к миру превалирует подозрительность. Старый и больной, Сталин все больше впадал в раздражительность и подозрительность, он повсюду видел опасность, уверил сам себя, что под руководством Америки евреи замышляли убить его самого и разрушить Советский Союз. Он пугал членов Политбюро тем, что Америка готовится начать войну, что она хочет разрушить Москву новой ядерной бомбой и ввести свои войска через границу с Китаем. Он кричал на членов Политбюро:

— Вы как слепые котята! Вы не умеете видеть планы врага. Что вы будете делать без меня? [54]

С медицинской точки зрения профессор Владимир Виноградов был прав, советуя ему отдых от работы. Но теперь Виноградов сидел в одиночной камере на Лубянке и никто другой не смел сказать Сталину, чтобы он поберег свое здоровье.

В последние месяцы Сталин приблизил к себе четырех членов Политбюро: секретаря ЦК Георгия Маленкова, председателя Комитета госбезопасности Лаврентия Берию, секретаря Московского комитета партии Никиту Хрущева и министра обороны Николая Булганина. Остальных, старых друзей — Молотова, Кагановича, Ворошилова, он отдалил от себя. Но по многим примерам люди знали, что внезапное и стремительное приближение предвещало всплеск подозрительности и грозило арестом и казнью.

В ночь с 28 февраля на 1 марта эти четверо обедали со Сталиным на его Ближней даче, в десяти километрах на север от Москвы по Можайскому шоссе. Обед затянулся, много пили и смеялись. Разъехались уже после полуночи, а в пять часов утра дежурный по даче встревоженно позвонил Лаврентию Берии:

— Товарищ Сталин нездоров.

— Что с ним?

— Мы нашли его лежащим на полу возле кровати.

— Он один?

— Один. Рядом с ним газета «Правда». Он тяжело дышит, не открывает глаза и не отвечает на вопросы. Какие будут указания?