— Ладно, давай говорить по-другому. Песенку про черного кота у вас пели?

— Мы пели много песен.

— А про черного кота?

— Не помню.

— Я тебе напомню: там есть слова, — он заглянул в бумагу и прочитал: — «Он в усы усмешку прячет, желтый глаз его горит». Вспомнила? О чьих это усах вы пели?

Опять и опять Нина чувствовала, что он выжимает из нее имя Сталина. В ее памяти промелькнуло, как однажды она слышала рассказ отца о гонениях на детского поэта Корнея Чуковского за то, что он написал в стихах «усатый тараканище». Даже те детские стихи вызвали подозрение у органов. Конечно, они могли заподозрить и кота из их песни. В душе она улыбнулась: значит, поняли аналогию.

Девушка ответила безразлично:

— Если и были какие-то слова про усы, то я просто не помню этого.

Следователь угрожающе приблизился к ней. Нина испугалась: сейчас он начнет ее бить, у нее задрожали коленки. Но он с усмешкой процитировал:

— Там еще есть слова: «Оттого-то, знать, невесел дом, в котором мы живем…» Это помнишь?

— Нет.

— А про лампочку помнишь: «Надо б лампочку повесить — денег все не соберем…»? Это что — аллегория?

Как ни была Нина измучена, ей показалось, что он сам с удовольствием цитирует стихи. Ему действительно показались забавными эти слова, но… он не имел права показывать, что он тоже человек и ему что-то может быть забавно.

Он только сказал:

— Вы, филологи, любители говорить аллегориями.

Нина все еще дрожала и молчала.

— Ладно. Посадишь еще — вспомнишь, о ком это вы пели.

Сидя в одиночной камере, одетая в холщовый халат без пуговиц, на одной завязке, коротко подстриженная, Нина не только не вспоминала, она, наоборот, старалась изгнать из своей памяти все, что было тогда, в ее прошлой жизни. Она уже не вспоминала Алешу Гинзбурга, но все повторяла себе его любовные стихи:

В Москве в среде интеллигенции шли приглушенные разговоры об аресте студентов.

— Говорят, ребята собирались на квартире у какой-то девушки с Арбата.

— Говорят, на них донесли, будто они организовывали покушение. Сами знаете на кого.

Люди боялись произносить его имя.

Велись и такие разговоры:

— Наверное, что-то было. Молодежь слишком разболталась. У нас зря не арестуют.

— Ничего, у нас многие сидели — пусть привыкают.

Родителям Нины ничего не сообщили об ее аресте. Прождав ее всю ночь, они встревожились: она могла попасть под машину, могла даже погибнуть. Они звонили в милицию и в морги — там ничего не знали. В отчаянии мать пошла в прокуратуру и узнала, что Нина арестована. За что, почему — этого не объясняли. Они сами догадались, потому что через день явились обыскивать и опечатывать ее комнату. Что искали — родители понять не могли. В ее бумагах сумели найти запрятанные стихи Алеши Гинзбурга, но он их не подписал, и ключей к автору у следствия не было. Через три месяца после ареста Нины ее комнату у Ермаковых отобрали и отдали ближайшему соседу — расчет его оказался верным.

Родители ждали еще худшего: приговора Нине и своего ареста. И однажды сотрудники КГБ приехали за ее отцом-лингвистом. Они были вежливы, не сказали, что он арестован, просто предложили:

— Вы должны сейчас же поехать с нами. Соберите немного вещей, самое необходимое.

В шоке от их появления, убитые горем профессор Ермаков с женой поняли, что его ждет такая же судьба. Обессиленная потерями жена, вся в слезах, собрала ему две пары белья, кашне, пижаму, рубашки. К удивлению Ермакова, его привезли не на Лубянку и не в тюрьму, а на богатую загородную дачу. Туда одного за другим привезли еще несколько его коллег — видных лингвистов. Первым он увидел профессора Перельмана, своего друга. Они когда-то оба хотели, чтобы Нина вышла замуж за его сына, но теперь Нины не было, и что будет с ними самими — они понять не могли. Друзья грустно переглянулись, но боялись обсуждать, что может быть дальше. Всех пригласили в столовую, накормили хорошим обедом, а потом перед ними вдруг появился сам председатель Комитета госбезопасности Лаврентий Берия в форме маршала.

Поблескивая стеклами пенсне и отполированной лысиной, Берия добродушно улыбался:

— Мы пригласили вас сюда, — они украдкой переглянулись, каждый подумал: «Ничего себе приглашение!» — для выполнения очень важной профессиональной работы. Вы должны в двухнедельный срок совместно написать и представить мне работу на тему «Марксизм и вопросы языкознания». Мы создадим вам хорошие условия и снабдим всем, что необходимо для работы. Но пока не закончите, домой вам звонить не разрешается. Да, вот еще что — имейте в виду, что вы можете свободно критиковать работы академика Марра. Даже покритикуйте его покрепче. Это я вам советую.

Лингвисты опять украдкой переглянулись: все было как-то странно. Секретный характер работы был теперь вполне ясен. Но зачем он нужен в такой отвлеченной области знаний, как лингвистика? Для чего собирать многих специалистов, чтобы создать один текст? Почему указания дает глава госбезопасности? Ясно, что он делает это не для себя, а исполняет чью-то волю. Но чью волю может исполнять этот могущественный и безжалостный сатрап? Ясно чью. Всем было понятно, что это будет эксплуатация людей не просто другим человеком, а его идеей. Кто он, они догадывались, но произносить его имя не решались.