Шрифт:
– Вернулся, гуляка! Третий день ищу, а он пропадает, поганец!
Распушила его и швырнула во двор. Петух постоял, в себя приходя, похлопал крыльями, пыль с себя отряхнул, вытянул шею и заорал:
«Кук-реку-у-у!»
– В щи тебя, дармоеда! Ишь ты, к чужим повадился бегать!
«Кук-реку-у-у!» - снова пропел петух, грозно оглядываясь.
И тут, откуда ни возьмись, из сарая, из-под крыльца, с огорода сбежались во двор куры, сбились в кучу, смотрят и не верят: хозяин пришел! То-то рады! Какой ни есть - побитый, ощипанный, - а все же вернулся, гуляка!
Ивка топтался в дверях, никак не решался уйти.
– Чтоб ты сгорел с кузней своей!
– ругалась Лариса, ища башмаки в куче железного лома.
– Все люди как люди, а ему, кроме кузни, и дела нет. Хату в склад превратил, нищета, горе мое, запущенье!..
За вторым башмаком полезла она под кровать. Выползла оттуда, прижимая к груди поросенка. Он дергался у нее в руках, верещал, вырывался, а Лариса - косматая, в перьях и паутине - сияла как солнце, с языка ее ласковым ручейком бежали слова:
– Ах ты буян, ты моя ласточка! Чего голосишь, махонький мой?!
Ивка слушал и ушам не верил: только что ведьмой была, а сейчас бабы добрей не найдешь.
– Ну что уставился на меня, как на картину?
– вскинулась Лариса, снова обернувшись ведьмой.
– Иди к Панасу: хай ему горько будет с того табаку!..
Панас сидел на чурбаке у входа в кузницу. Что, однако, случилось с ним? В кузнице был богатырь, а сейчас похож на старика: плечи обвисли, глаза воспаленно-красные, щеки серые и грязные, будто не мылся сто лет.
– Шумела?
– спросил Панас и усмехнулся печально.
– Угу!
– Ивка кивнул и недобро подумал: «Ведьма! Оттого он, наверно, невеселый такой».
– Бывает с ней это. Пошумит и утихнет. Ты не серчай на нее. Мается, бедная.
«Отчего бы?» - подумал Ивка и хотел было спросить, но кузнец взял табак и рукой махнул.
– Иди-ка, пожалуй, домой. К Илье загляни, скажи, чтоб пришел - наряд еще не сделали.
Илья был у себя во дворе, ладил ульи к весне.
– Панас зовет, - сказал Ивка.
Сонный какой-то, ленивый парень Илья, слова от него не услышишь, а тут вскинул на Ивку злые глаза:
– А мне по дому надось что сделать? Ну, тикай отседова, покуда цел!
Дома столкнулся с мамкой в дверях.
– Посмотри на себя, на кого похож!
Глянул Ивка в лужу: на верхней губе копоть - усы отросли, на подбородке черная бородища, чуть поменьше, чем у Панаса, с бровей серые лохмотья висят; только сверкают зубы и глаза.
Эх, жаль, смывать все придется!
Глава третья
Ивка помылся, поел и забрался на печку. Там на старой варежке лежала Стрелка - серый котенок с черным ремешком на спине. Ивка заглянул под тулуп, поискал по углам, вниз поглядел - второй котенок куда-то исчез.
– Барсик!
Никто не отозвался.
– Барсик!
Ивка слез с печки, заглянул под стол, под лавку, под мешки, что лежали в углу, но котенка и след простыл.
– Барсик! Барсик!
Ивка вышел в сени. Слышит, что-то хрустит. Заглянул в угол и видит: в чугунке с объедками сидит, раскорячив лапки, Барсик и косточку гложет.
– Вернулся, гуляка!
Вытащил Барсика из угла, а тот царапнул его за палец.
– Кусаться, поганец?
Отвалтузил котенка, а потом пожалел:
– Ешь, дармоед!
Положил на печку рядом со Стрелкой, налил им в блюдце молока. Барсик затолкал косточку под варежку, отпихнул сестричку и грудью в блюдце залез. Поднял Ивка за шиворот Стрелку и подвинул ее к молоку, но братец встопорщил усишки и как смажет по морде ее. Стрелка зафукала в блюдце и давай бог лапы - от братца. А тому и не надо больше. Вылакал молоко, вылез из блюдца, отряхнул свои лапки и под варежку - юрк. Все в порядке, на месте косточка!
– Ах ты горе мое!
– Ивка вздохнул, подхватил невезучую Стрелку и вышел во двор. Огляделся по сторонам и закричал: - Мурка, Мурка!
Мурка - это их мать. Вторую неделю сбежала куда-то и до сих пор ее нет. Как в воду канула. Долго Ивка кричал, надеясь - проснется Муркина совесть при виде родного котенка, но зря: потеряла Мурка совесть, совсем забыла котят.
Во дворе появилась тетя Маруся, мамина сестра.
– Ты куда?
– спросила она.
– Барсик все у нее отбирает…