– Не бойся. Этот конь у нас для женщин и детей, он предупредительный. Чувствует спиной, что ты потерял баланс, и заботится, чтобы ты не упал. Тебя как зовут - а то ты назвался-то как-то несусветно?

– Гаэтан, Гай.

– Ну вот. А я Кон, твой временный дядька.

– Кон, тут правда был кентавр - или мне показалось?

– Правда. Это наш командир, его имя Иппократ.

– Ничего себе! А где он?

– Ушел вперед, на разведку.

– А кто ставил капканы? Зачем засека?

– Толком не знаю. То ли из-за жучка, то ли из-за кентавров. Или из-за еретиков с Холмов. Простецы всего боятся, особенно колдунов: паломников еще пропускают, но на обратном пути загоняют в лес. Тебя тоже не пропустили бы тем же путем.

– Но почему? А Зеленый Король?

– Не спрашивай о нем. Новый отец братства - не король. Он кентавр. Его величество вдовствующая королева Броселиана изъявила на то свое согласие!
– Кон чуть склонил лысую голову куда-то на северо-восток - хотя ее величество была южнее, у дочери. Выпрямись, Гай, и не цепляйся ты так за поводья! Пряник тебя никогда не уронит.

– Куда вы меня везете?

– Ты сказал, тебе надо в Храм.

– Когда?!

– Много раз.

Вернулся Иппократ, и с ним еще двое - вроде бы тоже кентавров. Оказывается, другой отряд подобрал безумца. Тот попросился в святилище Безымянных Близнецов. Старый жрец мучительно умирал; Иппократ добил его стрелой, а безумный юноша уложил труп в домик на сваях и сжег. Потом он заявил, что как одинокий близнец должен наследовать покойному. Хорошо, пусть наследует Ему построили времянку и оставили в покое.

Сам я никогда не возвращался туда, не видел Сумочку. Если подумать - а думать об этом не хочется - то я не меньше Бертрана виноват перед ним. Если б я не жалел золотого, если бы не поддерживал вражды, да если бы просто удержал бесноватого Косынку...

Жестоко, но речь не о нем. Из жизни людей он ушел, и пусть хранят его боги, как могут.

В пути мне мешало все - плотность отряда, разговоры сразу нескольких человек, запахи конского пота, железа и немытых людей. Запахи леса. Лес меня теснил, я не видел горизонта. Моя болезнь готова была начаться, но так и не возобновилась. Большую часть пути я был утомлен или зол. Зеленые рыцари почти не беспокоят паломников и держатся нарочито в стороне. А дядя Кон никогда не наезжал на меня конем, обращался ко мне и всегда негромко, от него не пахло ничем. Тогда я не думал, в чем причина этого состояния, но потом стал подозревать, что это Новый бог заразил меня. Я ему завидовал: Он-то ушел, вырвался, а я вынужден колотиться в лабиринте этого мира.

Что Он делает теперь? Я не мог себе представить, и эта граница в разуме еще сильней. чем все остальное, раздражала меня. Это состояние так никогда полностью и не прошло.

***

Рыцари привезли меня в Храм и передали привратнику. Тот сказал, что теперь я имею право стать жрецом и еще на множество послаблений. Но я уже перебесился и все чаще хотел спать и засыпал без сновидений в любое время. Если из мира уйти не дано, то можно спрятаться в теле. Тело этого не выдержало, затеяло лихорадку, и я проболел до сентября.

Выздоровев, отправился в скрипторий. Там я передал писцу все, что касалось освобождения Нового бога - другими словами, только то, что происходило на берегу. Статус епископа Гермы изменили - он был признан умершим, а не пропавшим без вести.

Мастер Дункан сидел тут же и набрасывал карточки родов и вознесения; в конце концов он рассмеялся, как-то слишком уж громко:

– Ты, Гаэтан, мог бы стать врачом или коновалом! Хорошо!

Он был смущен, и это мне мешало; я знал, что совесть его передо мною нечиста и что он рад моему возвращению - но почему его переживания должны как-то сказываться на мне? Когда писец вышел, Дункан серьезно посмотрел на меня и вроде бы извинился:

– Гаэтан, теперь ты уже не школяр, прежние запреты к тебе не относятся. Тебе необходимо узнать историю создания единого бога.

Я тупо сидел - чего он передо мной лебезит?, а он принес свиток, подписанный покойным епископом и заверенный его преемником. Я прочел - история странная, но я не чувствовал ничего и не понял, имеет ли она смысл для меня и Нового бога.

Встревоженный мною, Дункан громко ударил "кошачьей" рукой по столу, а и не пошевелился.

– Да проснись ты! Чего тебе надо?!

– Покаяния, мастер.

***

Каждый участник убийства - будь то свидетель, выжившая жертва или убийца - должен пройти покаяние, которое обычно длится от полугода до года, в среднем месяцев девять. Обряды эти требуют много времени и внимания, перейти к следующему можно лишь тогда, когда полностью исчерпал себя предыдущий. Платят за них не деньгами, а работой.

Я работал при мастере Дункане. Он обязал меня растирать краски вместе с учениками алхимиков и иногда позволял переносить контуры изображений на стены. Но ни к штукатурке, ни тем более к живописи меня не подпускал. Мы отделывали маленький храмик Времени, что на рынке; основным украшением его преддверия были медальоны с катящимся человеком. Тот, создание которого наблюдал я сам.